Дневник юного детектива

Глава 6. Дело о призраке в хрустальной вазе

Досье №6.1
Дата:14 сентября. Время: 16:15.
Место:Улица Сосновая, дом 14. Подъезд, пахнущий варёной капустой и старостью.
Состояние:Повышенной бдительности. Пульс – учащённый, но контролируемый.

Дом – трёхэтажный, жёлтый, с облупившейся штукатуркой. Тишина, нарушаемая только гудением холодильника за какой-то дверью. Квартира 3 – на первом этаже. Занавески на окнах густые, пыльные.

Перед входом.
Макс (тихо): «Готова? Легенду помнишь?»
Я (киваю, проверяю, включён ли диктофон в глубине кармана куртки): «Школьный проект. «Устная история». Интересуемся работой музея в советское время».

Он нажимает кнопку звонка. Дребезжащий, противный звук где-то в глубине квартиры.

Долгая пауза. Шаги – медленные, шаркающие. Щёлк – глазок темнеет. Кто-то смотрит.
Голос из-за двери (хриплый, недоверчивый): «Кто?»
Макс: «Здравствуйте! Мы из школы №14. Собираем материал для проекта. Хотели бы задать пару вопросов Семёну Валерьевичу.»

Ещё пауза. Цепочка брякает. Дверь открывается на щель, на цепочке.
Он. Семён Валерьевич Грошев. Не пухлый, как на фото 73-го, а высохший, сгорбленный. Лицо в глубоких морщинах, как карта печалей. Глаза – мутные, но острые. Он видит всё: мой рюкзак, напряжённые плечи Макса, слишком аккуратные блокноты в наших руках.

Грошев: «Проект… Какие ещё проекты? Меня и так всю жизнь из-за одного проекта допрашивали.»
Я (начинаю говорить, стараясь звучать максимально наивно): «Мы просто хотим узнать, каково это было – охранять искусство. Как музей раньше работал. Нам учитель посоветовал – мистер Обламин.»

Имя действует как электрический разряд. Старик вздрагивает. Его глаза темнеют. Он бросает быстрый взгляд в глубь пустого, полумрачного коридора за своей спиной.
Грошев (сквозь зубы): «Обламин… Так. Ну заходите. Только быстро. И ни к чему не прикасайтесь.»

Он отстёгивает цепочку.

Досье №6.2
Дата:14 сентября. Время: 16:20 – 16:45.
Место:Квартира С.В. Грошева. Гостиная, погружённая в полумрак.
Состояние:Подавленное, с оттенком клинической депрессии (у квартиры). У нас – смесь шока и острого интереса.

Квартира – музей другого рода. Музей недвижимости и застывшего времени. Мебель – тяжёлая, советская. На серванте – хрустальная ваза, слоями пыли. И фотографии. Много фотографий молодого, улыбающегося мужчины в милицейской форме (это он?) и женщины с мягким лицом.

Он предлагает нам сесть на жёсткий диван. Сам садится в кресло-тумбу, кажется, навсегда в нём впечатанный.

Начинаем по легенде. Макс задаёт общие вопросы: распорядок, экспонаты, коллеги. Старик отвечает односложно, механически. Его взгляд блуждает где-то поверх наших голов.

Я решаюсь на рывок. «Семён Валерьевич, а помните случай… с пропажей подвески? Вам, наверное, было тяжело.»

В комнате повисает тишина, густая, как кисель. Он медленно поворачивает голову ко мне. Его глаза теперь не мутные. Они – ледяные, полные такой боли и горечи, что мне становится физически плохо.

Грошев: «Тяжело? Детка, меня сломали. Я не спал десять лет после этого. Жена ушла. Друзей не осталось. Все смотрели как на вора. А я… я просто сделал то, что мне приказали.»

Макс (острожнo): «Кто приказал?»

Старик смотрит на него, потом на меня. Кажется, он проводит какую-то внутреннюю проверку. Решает, можно ли доверять детям, пришедшим от имени Обламина.

Грошев (вдруг, тихо и отчётливо): «Приказ был – отойти от поста на 15 минут. В ровно 16:45. Сказали, проверка системы. Устно. Шеф охраны, ныне покойный, передал. Я отлучился. Когда вернулся – витрина пуста. А в моей каморке… потом нашли ту самую подвеску. За подкладкой табуретки.»
Он замолкает, его руки дрожат на коленях. «Меня подставили. Чисто. Я даже не знал, зачем. До вчерашнего дня.»

Я: «До вчерашнего? Что случилось вчера?»

Он поднимается, ковыляет к серванту. Берёт ту самую хрустальную вазу. Словно не замечая её веса, снимает. Под ней – на запылённой поверхности – лежит конверт. Жёлтый, потрёпанный.
Он протягивает его мне.

В конверте: фотография. Современная, цветная. На ней – я. Я вчера в музее, стою у витрины с каталогами. Рядом со мной – мама. А на обороте – надпись теми же печатными буквами, что и в записке в шкафчике: «Молчи. Или история повторится. С её дочерью.»

У меня перехватывает дыхание. Мир сужается до этой фотографии. Они не просто наблюдали. Они угрожали. Через меня – маме.

Грошев (голос срывается): «Мне её в почтовый ящик сунули. Без марок. Значит, принёс кто-то свой. Я понял тогда… Мной в 73-м прикрыли не кражу. Прикрыли того, кто дал приказ. А теперь этот «кто-то» вернулся. И он хочет довести дело до конца. И… он боится, что я заговорю. Или что заговорят другие.»

Макс (встаёт, его лицо стало жёстким): «Кто этот «кто-то»? Шеф охраны давно умер. Кто мог отдать приказ?»

Старик медленно качает головой. «Шеф… он был марионеткой. Приказ шёл сверху. Из кабинета с коврами и портретами. Из того кабинета, где сейчас сидит…»

Он не договорил. Его взгляд полон такого животного страха, что слова застревают у него в горле.
Но мы уже понимаем.

Аркадий Львович. «Птица». Его отец, или дядя, или просто предшественник по должности «помощника директора» 50 лет назад. Семейное дело. Подстава тогда, кража – сейчас.
А Обламин? Он – потомок Орловых. Он хочет вернуть своё? Или он пешка в игре «Птицы»?

16:50. Наша легенда трещит по швам. Мы получили больше, чем могли. И гораздо больше, чем хотелось.

Мы прощаемся, оставляя старика в его пыльной крепости страха. Он шепчет нам вслед, уже в дверях: «Вы хорошие дети. Не лезьте. У него длинные руки. И клюв острый. Он всё склюёт.»

Мы выходим на улицу. Свет осеннего солнца кажется неестественно ярким, почти враждебным.

Досье №6.3
Дата:14 сентября. Время: 23:30.
Место:Моя комната, полная теней от уличного фонаря.
Состояние:Шок сменился холодной, ясной решимостью.

Дома я сказала маме, что проект был грустным. Она обняла меня, будто чувствуя ложь, но не стала давить. Сказала, что сама задержится завтра на тестировании системы. «Будет не до тебя, извини». Я просто кивнула.