Дневник юного детектива

Глава 5: Ноктюрн для троих

Досье №4.3 (Непосредственно в зале)
Дата:1 ноября. Время: 00:25.
Место:Бальный зал. Мы, Анна, Волжский. И приближающиеся шаги.
Состояние:Прижатые к стене. Буквально.

Шаги тяжёлые, уверенные. Не спешащие. Хозяин, проверяющий свои владения.
Волжский делает резкий жест нам рукой: «За занавес! Молчать!»

Мы с Максом отступаем назад, в нашу нишу. Анна остаётся на сцене, но отходит от рояля, сливаясь с тенью декораций. Волжский замирает у колонны.

Дверь в зал скрипит. В проёме – силуэт. Высокий, грузный мужчина. Он включает фонарь. Мощный луч режет темноту, скользит по стенам, по сцене, по роялю.
Это он. Бывший директор. Владислав Аркадьевич.

Он стоит на пороге, слушает. Тишина. Только его собственное тяжёлое дыхание.
Владислав Аркадьевич (бормочет себе под нос, голос скрипучий, недовольный): «Играло… опять играло. Сквозняк проклятый. Или крысы. Надо потравить.»

Он делает несколько шагов в зал. Луч выхватывает то пустое место на сцене, где только что стояла Анна. Он подходит ближе к роялю. Кладет руку на крышку, будто проверяя температуру.
В.А.: «Всё тут. Спокойно. Уже двадцать лет спокойно. И будет спокойно.»

Кажется, он собирается уйти. Но тут его луч скользит по полу – и задерживается на свежей пыли, следах наших ног от занавеса к сцене.
Он замирает. Медленно поднимает фонарь, направляет его прямо на наш занавес.

В.А.: «Кто здесь? Выходи. Не заставляй старого человека нервничать.»

Мы затаили дыхание. Макс сжимает в руке свисток. Я чувствую, как бьётся его сердце у меня за спиной.

И тогда из темноты сцены раздаётся голос.

Анна: «Это я, Владислав Аркадьевич.»

Она выходит в луч света. Стоит прямо, гордо, как двадцать лет назад на том самом конкурсе. Её лицо – бледное, но спокойное.

Директор вздрагивает так, что чуть не роняет фонарь. Его уверенность разбивается в дребезги. «Т-ты?.. Смирнова? Как? Зачем?..»

Анна: «Я пришла за своей музыкой. За нашей музыкой. Где она?»

В.А. (оправляясь, голос становится жёстким, начальственным): «Какая музыка? Всё забыто. Уехала ты, Волжский исчез. Никакой музыки нет. Уходи. Пока я полицию не вызвал за проникновение.»

Волжский выходит из тени у колонны. «Полицию, Владислав Аркадьевич? Отличная идея. Давайте вызовем. И расскажем им, как ты вымогал у родителей «пожертвования» под угрозой отчисления талантливых детей. Как ты прятал официальные жалобы. И как ты украл рукопись, чтобы она не доказала, где на самом деле был гений, а где – посредственность.»

Директор отступает на шаг. Его лицо искажает смесь ярости и страха. «Ты… жив? Бред! Кошмар! Вы сговорились!»

Волжский: «Мы пришли за правдой. И мы не одни.»
Он смотрит в нашу сторону. Пришла пора.

Я выхожу из-за занавеса. Макс – следом. Мы включаем свои фонари, направляем их не в лицо, а в пол, но нас видно.

Владислав Аркадьевич видит двух подростков в чёрном, с рюкзаками и решительными лицами. Его мозг, кажется, отказывается обрабатывать эту информацию. «Кто это? Что за цирк?»

Я (стараясь, чтобы голос не дрожал): «Мы – свидетели. Мы слышали, как вы только что подтвердили своё присутствие здесь в неурочный час. И мы записали ваш разговор. О крысах. И о двадцати годах «спокойствия».»
Это блеф. Диктофоны далеко. Но он не знает.

Он молча смотрит на нас, на Анну, на Волжского. Видит, что его окружили. Что история, которую он зацементировал в стенах этой школы, ожила и встала перед ним во плоти.

Его плечи опускаются. Весь его напыщенный вид сдувается, как проколотый шарик. Он – просто старый, испуганный человек, пойманный на месте своего давнего преступления.

В.А. (тихо, сдавленно): «Ноты… в органе.»

Мы переглядываемся. Орган? В этой школе нет органа.

Волжский понимает первым. «Вентиляционный орган. Декоративный. На фасаде. Там есть служебный люк.»

Владислав Аркадьевич кивает, не глядя ни на кого. «Там. В водонепроницаемом тубусе. Я… я не мог уничтожить. Это было… слишком прекрасно. Даже для меня.»
Он говорит это с какой-то уродливой, извращённой гордостью коллекционера.

Макс уже достаёт телефон. «Лена. Слышала?»
Лена (в наушнике, голос дрожит от возбуждения): «Слышала всё! Орган на фасаде! Я вижу его! Там есть решётка!»

Волжский подходит к бывшему директору. «Ключ. От люка.»
Тот, не глядя, достаёт из кармана связку ключей, снимает один старомодный, длинный. Протягивает.

Анна подходит к нему вплотную. Смотрит ему в глаза. Её взгляд полон не ненависти, а бесконечной усталости и презрения. «Вы отняли у нас двадцать лет. У него – карьеру. У меня – веру. Но музыку вы отнять не смогли. Она вышла. Пусть даже как эхо.»

Она отворачивается. Её дело здесь закончено.

Мы с Максом, под охраной Волжского (хотя старый директор теперь похож на тень), спускаемся на улицу. Лена уже там, указывает на декоративную решётку органа на втором этаже.
Макс, используя подножные средства и мои плечи, добирается до неё. Ключ подходит. Заскрипел ржавый люк.

И оттуда, из темноты, он достаёт длинный пластиковый тубус. Внутри – папка с нотами. На титульном листе – «SEMPRE. Соната для фортепиано. И. Волжский, А. Смирнова. 2003.»

Музыка вернулась.

Досье №5.1 (После всего)
Дата:1 ноября. Время: 06:30.
Место:Кухня у меня дома. Рассвет. Мы с Максом пьём горячий сладкий чай. Мы не спали.
Состояние:Послештормовое опустошение. И тихая, оглушительная победа.

Родители ещё спят. Они не знают, где мы были ночью. Мы притворились, что засиделись за уроками у Макса. Ложь, но… необходимая. Мы расскажем. Но позже. Когда отойдём.

Анна Смирнова уехала на первой электричке. Она взяла ноты. Сказала Волжскому, что нужно время. Но в её глазах, когда она смотрела на папку, была не только боль. Была надежда.

Игорь Леонидович Волжский остался в городе. Он сказал, что явится в полицию сам, с признаниями бывшего директора (который, кажется, готов дать показания в обмен на мягкость – его сломала не столько угроза суда, сколько вид ожившей музыки и этих странных, бесстрашных детей).