Дневники московской Бриджит Джонс

Глава 11

Утро встретило меня привычной какофонией звуков: бубнежом телека, лаем соседской шавки и скрипом половиц под мамиными шагами. Батюшки-светы, ну и денек вчера выдался, аж башка трещит с похмелюги. То Андрюха этот, понимаешь, на голову свалился, то маман со своими нравоучениями. Когда ж я уже отдохну-то по-человечески, спрашивается?

Со стоном перекатываюсь на другой бок, утыкаюсь носом в подушку. Нет, ну а чего она? Мягкая, свежая. Самое то, чтоб старые косточки поразмять да мыслями собраться. Авось полегчает, мозги на место встанут. А то как-то совсем я тут расклеилась, на сопли изошла. Пора уже тряпочкой собраться, Машенька. А то ишь, разнюнилась тут, понимаешь.

- Маш, ты чего разлеглась-то? - раздается с кухни бодрый мамин голос. - А ну-ка поднимай седалище и дуй завтракать. Нечего до обеда дрыхнуть, ишь, моду взяли. Давай-давай, шевели поршнями, а то щас как веником отхожу - мало не покажется.

Ага, разбежалась. Можно подумать, я тебе тут первоклашка какая - чуть что, сразу веником махать. Взрослая тетя, между прочим. Сама разберусь, когда мне вставать и чем заниматься. Вот захочу - до вечера на боку пролежу, и никто мне не указ. Даже мама родная, ага.

Но вслух, конечно, соглашаюсь. Куда ж я денусь-то, в самом деле. Кряхтя, сползаю с кровати, плетусь умываться. Ополоснула рожу, зенки продрала - ну, вроде полегчало. Гляди-ка, а физиономия-то у меня ничего так, посвежела. То ли маманя свою руку приложила, то ли родные пенаты на пользу пошли. Поди разбери теперь.

В общем, малость очухалась и потопала на кухню. Втягиваю ноздрями ароматы - батюшки-светы, да тут же разносолов на целую роту! И яишенка с беконом, и оладушки, и каша какая-то. Ох, мамка-мамка, удружила, нечего сказать. Теперь только держись, Машенька. Щас как навернешь от пуза - потом хрен в джинсы влезешь, это я тебе как опытный человек заявляю.

Плюхаюсь за стол, подгребаю поближе тарелку. Мама суетится рядом, подкладывает-подливает. Эх, хороша, чертовка! Небось специально меня тут откармливает, чтоб жиром заплыла и думать забыла про своего Андрюшеньку. Ага, конечно. Разбежалась, счас прям. Можно подумать, меня кашкой да оладушками возьмешь, наивная ты моя.

- Маш, ты это, - подает голос мама, присаживаясь напротив. - Я тут подумала - может, ну его, этого твоего хахаля? Андрюху который, прости господи. Ну что ты в нем нашла-то, спрашивается? Молодой, глупый. Ни кожи, ни рожи. Да ты ж его в два счета перещеголяешь, и красотой, и умом. Зачем он тебе сдался-то, а?

Ну вот, началось. Только об Андрюхе забыла - а она уже тут как тут, родимая. И ведь главное - позавчера же сама благословляла на подвиги любовные. Типа крути-верти, доча, ищи свое счастье, пока молодая. А теперь, вишь, шарманку завела - бросай ты его, охламона. Без него, мол, как-нибудь проживешь, не сахарная.

И что я ей, спрашивается, на это отвечу? Что мне, мол, виднее, маман, с кем гулять и шуры-муры крутить? Или что я уже взрослая тетя, сама разберусь в своих мужиках? Ага, конечно. Так она мне и поверила, ждите больше. Не на ту напали, маман. Меня голыми руками не возьмешь, я девушка хитрая.

Поэтому просто молча жую оладушек, запиваю чаем. Типа ничего не слышу, ничего не знаю. Я ваще тут мимо проходила, за солью зашла. Ан нет, не прокатывает номер. Маман так просто не отстанет, я-то ее знаю. Сейчас еще и соседок своих припашет, лишь бы дочу непутевую в чувство привести. Мол, она у меня вся такая разнесчастная, а ты, Андрюха такой-сякой, ее, бедную, гробишь. А ну, иди-ка сюда, я те покажу Кузькину мать, ирод ты эдакий.

- Мам, ну что ты начинаешь-то, а? - шмыгаю носом, изображая вселенскую скорбь. - Ничего у нас с Андрюхой такого нет, сколько можно повторять. Ну, было разок по молодости-глупости, с кем не бывает. А так мы больше по-дружески, безо всяких там шуры-муры.

- Ага, по-дружески они, - фыркает мама, прихлебывая чай. - А то я не знаю, какие нынче дружески пошли. Все больше в койку прыгают, срамота одна. Смотри у меня, допрыгаешься - схлопочешь потом figvam большой и красивый. Будешь знать, как по мужикам шастать.

Та-а-ак, ладненько. Это уже что-то новенькое, однако. С каких это пор маменька моя насчет figvamов заговорила? Никак подружки ейные удружили, приобщили к современным веяниям. А то ишь, как языком чешет, отставная поколение. Того гляди, и меня скоро жизни учить начнет - куда целоваться, чего хвататься. Ага, щаз-з. Разбежалась, раскатала губешку.

- Да ладно тебе, мам! - отмахиваюсь, пряча глаза. - Чего ты в самом деле разошлась-то? Сама ж небось по молодости не промах была, всяко-разно бывало. Ну, крутила я с Андрюхой разок, подумаешь. С кем не бывает по весне, гормоны играют. Теперь-то че уж вспоминать, дело прошлое.

Мама только вздыхает, качает головой. Ох, знаю я эти вздохи-охи. Сейчас еще скажет что-нибудь эдакое, типа я вся в папашу пошла - такая же ветреная да гулящая. А потом всю жизнь и маялась, бедолага, доченьку в одиночку тянула. И то правда - помотало ее знатно, царствие небесное. Эх, папка-папка, и что ж тебя так рано с нами не стало-то, а? Глядишь, по-другому бы все сложилось, не маялась бы я счас бобылкой старой.

Но это, конечно, я так, о своем о девичьем. Маме о том знать совершенно не обязательно, себе дороже выйдет. Пусть лучше думает, что у доченьки все путем, а сердечные дела - так, блажь одна. Типа перебесится Машка и обратно в родные пенаты воротится. К маменьке под крылышко, борщи хлебать да по хозяйству хлопотать. Ага, конечно. Так я и разбежалась, ждите больше.

Короче, завтрак благополучно подошел к концу. Маманя, кажись, малость подуспокоилась, растаяла сердцем. Перестала гнобить меня расспросами да подозрениями. И то хлеб, а то ведь реально кранты мне были, не отвертелась бы. Знаю я ее, насквозь вижу. Это ж только с виду она мямля-разтакая, а на деле - ого-го! Сам черт ей не брат, коли ежели что удумает.