Дневники московской Бриджит Джонс

Глава 16

Утро добрым не бывает - это факт. Особенно, если накануне знатно облажалась по всем фронтам, и теперь хоть в петлю лезь от тоски зеленой. Спрашивается, и кой черт меня дернул к этому Ваське переться с утра пораньше? Ну, подумаешь, позвал замуж разок по пьяни. С кем не бывает по молодости, язык без костей, известное дело.

Но нет же, потащилась, как миленькая. Разоделась, разукрасилась, прям как на первое свидание прям. А все мамкины заморочки, будь они неладны. Насоветовала, понимаешь, на свою голову. Мол, не будь дурой, дочка. Хватай мужика, пока дают, а то ведь потом локти кусать будешь. Вот я и схватила, дура старая. Теперь сиди и размышляй о тщете бытия, да сопли на кулак мотай от полноты чувств.

Со стоном перекатываюсь на другой бок, смотрю в стену. Обои в цветочек - мамкин выбор, чтоб ей пусто было. Когда в последний раз ремонт делали, лет пять назад? Хотя какая разница, все одно тоска зеленая. Хоть золотом стены отделай, а легче не станет. Такая вот, значит, судьба у меня - всю жизнь по углам прятаться, да мужиков непутевых жалеть. Тьфу, ей-богу!

И ведь, главное, даже пожаловаться некому, представляете? Не к мамке же с этим идти, в самом-то деле. Она у меня баба суровая, сразу в бараний рог скрутит. Скажет - сама дура, нечего было на старости лет женихами разбрасываться. Вон он, Васенька твой ненаглядный, под боком сидел столько лет. А ты, значит, все нос воротила, принца своего дожидалась. Ну и дождалась, че уж там. Выкуси теперь, фантик - может, полегчает.

Со вздохом сползаю с кровати, бреду на кухню. Ставлю чайник, ищу сигареты. Надо же, как меня скрутило-то с утра пораньше. Курить, вроде, года три как бросила. А тут на тебе - не успела глаза продрать, а уже дымлю как паровоз, аж скулы сводит. Видать, совсем тоскливо стало, раз на старые привычки потянуло. Того гляди, к Ваське сейчас рвану прощения просить. Мол, погорячилась я вчера, с бодуна не поняла. А ты у меня один такой, единственный и неповторимый. Ага, конечно. Разбежалась трусцой, счас прям.

Хлебаю кофе, смотрю в окно невидящим взглядом. Там уже вовсю солнышко припекает, птички чирикают. Красота, да и только. А на душе - хоть волком вой, ей-богу. И ведь, главное, сама ж виновата, дура набитая. Размечталась на старости лет, губу раскатала. Думала, вот оно, счастье привалило. Ан нет, не про нашу честь оказалось. Видать, там, наверху кто-то здорово на меня обиделся. Не иначе, как за старые грехи мститнастигла заслуженная кара.

В прихожей раздается подозрительная возня и покашливание. Неужто мамка припёрлась, не запылилась? Вот ведь удружила, нечего сказать. Только ее тут для полного комплекта и не хватало. Сейчас начнет меня песочить по всем фронтам, житья не даст. Дескать, совсем ты, дочка, от рук отбилась. Пора бы уже мозгами раскинуть да о вечном подумать. А то ишь, разбежалась тут - по мужикам шастать на старости лет. Тьфу на тебя, прости господи!

- Ну здравствуй, мама! - бурчу кисло, не оборачиваясь. И чего уж там, голосок тоже так себе выходит. Дрожит маленько, предательская слабинка пробивает. - Каким ветром занесло? Никак соскучилась по дочурке своей непутевой?

Мама только хмыкает и пристраивается рядом. Вид самый что ни на есть решительный, в руках - пакеты с каким-то барахлом. Ну все, приплыли. Сейчас начнется - мол, проведать тебя приехала, родная кровинушка. А заодно передачку вот собрала, по списку который. Борщику там привезла, пирожков домашних. Авось подкрепишься маленько, а то вон, смотрю, совсем отощала в своей Москве. Ладно хоть на лицо еще ничего пока, краше в гроб кладут.

- Здравствуй, здравствуй! - отзывается мамка, шурша пакетами. Гремит кастрюлями, расставляет на столе какие-то баночки-скляночки. В холодильник что-то запихивает, приговаривая под нос. Короче, обустраивается всерьез и надолго, как у себя дома прям. - Как живешь-можешь, дочура? Небось, все в делах да заботах? То пахать приходится, не разгибаясь. То вон по мужикам шастать, прости господи.

Ну вот, началось. А я о чем толкую-то? Знаю я эти мамкины подколы, наизусть вызубрила. Сейчас начнет сериалы про мою жизнь несчастную крутить, сопли на кулак мотать. Дескать, довела ты меня, Машка, до цугундера. Ни сна тебе с меня, ни покоя. Все переживаю да страдаю, как бы ты там не пропала ненароком. А ты, значит, и в ус не дуешь - живешь себе в свое удовольствие, в ус не дуя. Тьфу ты, господи прости!

Но вслух, конечно, благодарю и киваю с умным видом. А то ж! Маман-то у меня в этих делах ого-го, уму-разуму поучит - не сморгнешь. Сама, чай, сколько лет отца покойного пилила, царствие ему небесное. И за дело пилила, чего уж там. Нечего было, понимаешь, сачковать да по друзьям шляться который день подряд. А то, неровен час, найдет себе на стороне какую зазнобу - а ты сиди потом и локти кусай от полноты чувств. Неправильно это, Маша. Вот ни разу не правильно, ага.

- Да ничего, мам, - отмахиваюсь устало, прихлебывая кофе. Горчит, зараза. Хоть бы сахарку, что ли, ложечку добавить для сладости. - Живу потихоньку, не жалуюсь. Работаю вот, Бантика вон завела, для компании. А по мужикам, извиняй, не шастаю. Это я уж так, мимоходом. Сама понимаешь - надо ж когда-то и о личной жизни подумать, на старости-то лет.

- Это ты брось! - шипит мамка, грозя пальцем. Глаза сверкают, на щеках - румянец гневный проступил. Ой-ей, никак по больному месту задела ненароком! - Какая личная жизнь, Маша? Ты себя-то в зеркало давно видела? Вон, синячища под глазами - краше в гроб кладут. И кожа обвисла, и брюхо наело. Куда тебе, дура старая, о женихах мечтать? Тебе лечиться надо, к врачам ходить. А ты туда же - все по гулянкам шастаешь, прости господи.

Ну вот, опять двадцать пять! И ведь что обидно - сама же мне вчера советовала, мол, дерзай, дочура. Крути романы, ищи свое женское счастье, пока не засохла окончательно. А теперь, вишь, уже и передумала. Теперь у нас, значит, кожа обвисла и брюхо выросло. А на личную жизнь, стало быть, рукой махнули - нечего тут песни петь, грехи старые вспоминать. Тьфу ты, господи!