Дневники московской Бриджит Джонс

Глава 17

В общем, пулей вылетаю из подъезда, вдыхаю полной грудью. Ох, красотища-то какая! Солнышко припекает, птички чирикают. Благодать, да и только. И плевать, что на душе - кошки скребут, не продохнуть. Это мы сейчас быстренько исправим, был бы повод.

Бодрым шагом направляюсь в сторону парка, поглядываю по сторонам. Народу - тьма тьмущая, все куда-то спешат, чего-то хотят. Вон мамашки с колясками, пенсионеры с авоськами. А там и парочки молодые обжимаются, аж завидки берут. Эх, была и я когда-то такой же - молодой да красивой. Бегала на свиданки, в любви признавалась. А что толку-то? Только сердце зазря травила, ни сна себе, ни покоя.

Так, ладно. Нечего тут раскисать, Машенька. Взяла себя в руки и пошла гулять, дышать свежим воздухом. Подумаешь, обломалось по всем фронтам. Не впервой, чай, переживем как-нибудь. Вон сколько вокруг мужиков холостых шастает - только глаз да глаз нужен. Была б я чуток помоложе да посмазливее - живо бы себе какого бобра отхватила, даже не сомневайтесь.

С такими бодрящими мыслями вваливаюсь в парк, устраиваюсь на ближайшей лавочке. Ух, хорошо-то как! Солнышко прям в рожу светит, ветерок обдувает. Красота, да и только. Сто лет, почитай, вот так вот не сидела, за жизнь не размышляла. Все по своим Москвам да по работам мыкалась, житья себе не давала. И ради чего, спрашивается? Ради того, чтоб потом в старости лет на лавке прозябать, одной-одинешеньке? Тоже мне, удовольствие.

Тут на меня накатывает что-то вроде приступа меланхолии. Сижу, в пространство пялюсь, о превратностях судьбы размышляю. Дожили, называется. Ни семьи тебе, ни детишек. Один Бантик и остался, паразит лохматый. Да и тот небось сбежит скоро, как миленький. Учует, что кормежка на нуле - и привет собачке, только его и видели.

- Ой, девушка, а что это вы тут сидите, одна-одинешенька? - раздается вдруг над ухом скрипучий голос. - Или ждете кого? Так непохоже что-то, больно бледненькая вы сегодня. Случилось что, али просто погулять вышли?

Твою ж дивизию через коромысло! Только бабок старых мне для полного комплекта и не хватало. Вот уж воистину - накаркала на свою голову, не будь к ночи помянута. И что им всем неймется-то, спрашивается? То мамаша со своими расспросами, теперь вот это. Прям сговорились все, ей-богу!

Поднимаю голову - мать моя женщина! Да это ж Пална, соседка наша. Сто лет ее не видела, с тех пор как из дому съехала. А она, гляди-ка, почти и не изменилась. Все такая же сухонькая да шустрая, за версту видать - бывшая учительница. Ишь, глазками стреляет, руки в боки уперла. Того гляди, сейчас начнет меня песочить по всем фронтам - мол, что ж ты, Машенька, молодость свою губишь? Пора бы уж о семье подумать, деток нарожать. А ты все прохлаждаешься, старой девой ходишь. Смотри, как бы не засохла совсем, не приведи господь.

Но вслух, конечно, здороваюсь и пододвигаюсь, освобождая место. А чего? Палне-то я всегда рада, хоть и с опаской. Все ж какое-никакое, а живое общение. Опять же, глядишь - и присоветует чего дельного, с ее-то опытом да умом. Бабка, чай, тертая, жизнь прожила - будь здоров. Одних мужиков, поди, штук пять сменила, и хоть бы хны. До сих пор вон на своих двоих передвигается, и глаз горит по-молодецки.

- Здравствуйте, Пелагея Никаноровна! - щебечу, изображая неземную радость. А чего? Старушку-то жалко, небось совсем от тоски извелась, сердешная. - Вот, решила прогуляться, свежим воздухом подышать. А вы как, все ли в порядке? Как здоровьице-то ваше, не шалит?

Палне только того и надо - тут же расцветает, что твой майский бутон. Охает, ахает, за сердце хватается. Ну, понеслась душа в рай. Сейчас начнет мне на жизнь свою горемычную жаловаться - мол, разбросала детей по свету, мужика путевого не нажила. Вот и маюсь теперь на старости лет, радости никакой. Хорошо хоть здоровье пока не подводит, тьфу-тьфу-тьфу.

- Да какое здоровье, Машенька! - заводит привычную шарманку старушка. - Считай, вот-вот богу душу отдам, грехи замаливать пора. Опять же, внучата вон совсем от рук отбились - ни слуху от них, ни духу. Так, на праздники приедут, и то - на час, не больше. А мне что, мне радость и то, что хоть изредка их повидать могу. Сроду ж в няньках не ходила, жизни нормальной не видала.

И пошло-поехало. Про мужиков своих непутевых, про тяготы одинокой старости. Я киваю, поддакиваю. А сама думаю - Господи, да за что ж ты меня так наказываешь-то? Мало мне своих печалей, так теперь еще и чужие на плечи вешают? Я ж не железная, в конце-то концов. Сломаюсь когда-нибудь под таким напором, вот будет потеха.

Но Палне, ясен пень, на то и внимания. Балакает себе и балакает, не переставая. Того гляди, до вечера тут просидим, не меньше. А мне меж тем и пожрать охота, и по-маленькому уже невтерпеж. Прям хоть вставай да беги, честное слово. Эх, была не была! Рискну-ка я ненадолго прервать этот словесный понос, а то ж так и кони двинуть недолго.

- Пелагея Никаноровна, - встреваю на полуслове, состроив жалобную мину. - Вы уж простите великодушно, но мне, похоже, бежать пора. Дела у меня, понимаете. То работа, то еще какая ерунда, прости господи. Надеюсь, на меня не в обиде будете? Уж так я вами заслушалась, так заслушалась. Кабы не дела неотложные - ни в жисть бы не ушла, ей-богу.

Пална только рукой машет - мол, что ж с тобой поделаешь, беги-беги. Молодая еще, бестолковая. Дел у нее, видите ли. Небось, опять по мужикам шастать побежала, прости господи. И когда ж ты только за ум-то возьмешься, горе луковое? Пора бы уж о вечном задуматься, к богу прислониться. А ты туда же - все романы крутишь, аки кошка драная по помойкам лазаешь. Смотри, доиграешься когда-нибудь. Помяни мое слово, внучка.

От таких напутствий у меня аж мороз по коже. Вот ведь склочная бабка, туды ее в качель! И ведь главное - сама небось по молодости ого-го была, мало не покажется. А туда же - других учить удумала, ишь ты! Ладно, хрен с ней, с этой мымрой старой. Проживу и без ее советов как-нибудь, чай не впервой.