Дневники Той-Особенной-Ночи

Двадцать девятое октября

Ворон видит сон. Одинокая фигура с кольтом, бредущая по теперь уже мертвому городу. Двери салуна сорваны с петель, в стене офиса шерифа зияет дыра. Всюду разбросанные в беспорядке тела, доски и земля залиты кровью.

Ворон видит сон. Тяжелая толща воды, по которой перемещается человек в скафандре, свет медленно угасает выхватывая раскуроченый остов затонувшего судна и блеклый свет, как будто вырывающийся из его чрева.

Ворон видит сон. Человек в ОЗК и с автоматом перед монолитным монументом, как будто поглощающим свет который попадает на него. Человек тянет руку…

Стрелок видит сон. Нечто чёрное и бесформенное наседает на него, прижимая к земле, затягивая в пучину, втягивая в темную поверхность монолита.

Стрелок видит сон: темные женские глаза и множество нежных, но сильных рук, утягивающих его, влекущих на Ту Сторону.

Стрелок видит сон. Привкус тлена на губах и холод, заставляющий заснуть навсегда.

Джимми судорожно вдохнула и закашлялась. Казалось, воздух стал жидким и не хотел покидать лёгкие. Сегодня она видела во сне Леонида. Нет, не так. Она видела сон, который снился фамильяру Стрелка, о том, что снится его хозяину. Сон внутри сна внутри сна. Неужели и им знакомы сомнения? Стрелок всегда казался ей фанатичным закрывающим… Впрочем, что она вообще о нём знает, если подумать? До вчерашнего дня она даже в лицо его не знала!

Зато теперь понятно, почему он такой идеальный — книжный персонаж и не может быть другим. Непонятно только, он всегда таким был или стал ради игры. И много ли в нём осталось от настоящего Леонида, если книжные личности “поселились” в нём недавно. И в кого из них она на самом деле влюблена?

Погрузившись в размышления, Джимми пережгла кофе в турке и скривилась от горечи напитка. Попробовала добавить сахар, скривилась снова — и решила, что лучше уж чай.

Сегодняшняя сказка — последняя в этой игре — предлагала посмотреть на себя в зеркало. Пожав плечами (чего она там не видела?), Джимми всё же встала перед зеркальной дверцей шкафа в коридоре. Она никогда себе не нравилась. Волосы слишком пушистые и слишком непослушные. Цвет, допустим, можно поменять, но на солнце он всё равно выгорит в рыжий, как ни старайся. Нос мог бы быть и поменьше, а губы — не такими капризными. Глаза могли бы быть позеленее, но это уже придирки — в целом, их разрез очень даже красивый, и ресницы длинные и темные от природы. Ну, не красавица, что тут скажешь. Но и не уродина, в меру симпатичная. Мама всегда говорила, что ей нужно носить платья и использовать косметику, чтобы “подчеркнуть достоинства и скрыть недостатки”, но, перебравшись в Екатеринбург, Джимми окончательно перешла на джинсы. И сейчас, представляя рядом с собой Леонида, всегда такого аккуратного и ухоженного, немного об этом жалела.

После пар Джимми направилась в сторону Динамо и нашла скамейку на набережной. Когда за спиной зашуршали кусты, она только улыбнулась. Змея выскользнула из травы и свернулась кольцами рядом.

— Привет, Шипучка. Как твоя охота?

— О, это целая исстория! — оживилась змея. — Я разговаривала про охоту с С-суссанной, запомнила её инструкции — с-сесстра-змейсса плохого не приссоветует! Решила проверить. Приглянулсся мне один пoлyзaбpoшeнный-с домик сс причудливыми с-символами на с-стенах и черепами со ссвечками, украшающими лужайки вмессто с-садовых гномиков. Залезла я в подвал. Мышей приметила и ну на них шипеть пафоссно: “С-слууушшайте меня мышшиии! Я С-смерть! Я Мощь! Внемлите мне! Повинуйтессь мне!”

Шипучка подняла над кольцами голову, демонстрируя шипение, и у Джимми побежали по спине мурашки, настолько проникновенно оно звучало.

— А их так много-с в том подвальчике народилоссь, что цивилизация появилассь, и они короля ссебе выбрали, — продолжала змея. — Король мышиный предо мной с-склонился низенько и давай пищать: “Возьми дочь мою, но подданных не тронь”. Мне-то по с-сути вссё равно. Возьму, что дают. Мышка, ксстати говоря, хороша: беленькая, упитанная, ни дать ни взять — принцессса.

Шипучка облизнулась.

— Я только с-собралассь употребить её по назначению, а именно — со вкуссом ею закуссить, так засступничек нашелсся. Громадный черный мыш присстроил на с-себе конссервную банку как досспех и ну меня за бока куссать! Поссмотрела я на это диво дивное, оценила герметичноссть досспеха, прикинула, что без открывашки не с-справлюссь. Плюнула! Уползла на чердак.

Джимми против воли захихикала. Шипучка в своём возмущении была очень искренней. Змея окинула собеседницу укоризненным взглядом немигающих глаз и продолжила:

— На чердаке идиллия-с. Аппараты с-стоят разные, по виду с-самогонные. Колбочки, бутылочки везде валяютсся. Некоторые из них с-светятсся. Ну, я как исстинный с-символ алкоголизма, почувсствовала с-себя как дома. Мышек опять же нашла. С-старую песню завела: “С-слушшайте, да повинуйтессь мне”.

Шипучка снова поднялась, гипнотически закачалась влево-вправо.

— Мышки на меня с презрением покоссились и с-спроссили: “Уважаемая вам чего, с-собственно, надо?” Я им и отвечаю: “Короля вашего!”. А они в ответ: “У насс демократия-с!” Я даже задумалассь, что им на это ответить. Решила: “Мышку беленькую да упитанную-с!” Они мордочки сскорчили: “Фуууу....какой с-секссизм”.

Шипучка вздохнула и положила голову на колени Джимми, та провела по теплой чешуе кончиками пальцев.

— Я с-смутилассь, — продолжила рассказывать змея. — Говорю им: “Ну тогда мыша мне черного”. Они как давай на меня хором орать: “ЖИЗНИ ЧЕРНЫХ ВАЖНЫ-С…”

Джимми, не выдержав, рассмеялась в голос.

— Прости, пожалуйста, — вытирая слёзы, попросила она. — Продолжай.

— А что тут продолжать-с, — с досадой мотнула головой змея. — Едва унессла ноги, то ессть хвосст. С-смекнула я, что в домике этом, вероятно, алхимик жил и, с-судя по креативным эксспериментам, покуривал этот умелец многое и разное. Не везёт мне на охоте-с…

После беседы со змеёй, ноги сами принесли Джимми в “Коммуникатор”. Обнаружив себя на пороге, уже без обуви, уже с регистрационным телефоном, девушка пожала плечами и вошла. Она взяла себе капуччино и вазочку с печеньем, прошла в пустой зал “денди”, не особо понимая, чем планирует заниматься в одиночестве. Раскладывать пасьянсы и складывать паззлы она не хотела, книги у неё не шли — в жизни творилось такое, что придуманные сюжеты казались лишь бледной тенью реальности. Так что девушка устроилась на подоконнике…