Дни нашей жизни

Томатный

– Историю хочешь? Ну, слушай. Помню, было мне десять лет. Сентябрь уже начался, я снова пошёл в школу после каникул. Мама постоянно работала, так что пить чай, капризничать, играть в настольные игры и учить стихи для школы мне приходилось с бабушкой.

Чего я только ни делал, чтобы она отпустила меня гулять! Не было в моей жизни более сложной и увлекательной задачи как отпрашиваться у неё. Мозги кипели, на лбу пот проступал, честно тебе говорю. Приноровился домашку делать прямо на переменах, а по воскресеньям правописание строчил на неделю вперёд. Но она мне: «На-ка, почитай немного вслух; иди-ка, посудку помой; ну-ка, картошечку почисть». У бабушки для меня всегда дело находилось.

Но ближе к вечеру я всё-таки убегал во двор и играл с ребятами, жёг костры, за девчонками гонялся, на качелях качался – словно в последний раз. Потом возвращалась мама, забирала меня домой, а после ужина и горячей ванны я засыпал, не долетая до подушки.

В октябре снег уже падает? Да, значит, в октябре дело было. Прихожу со школы, кидаю портфель и мчусь на кухню, а там нет никого. Я в зал – там тоже никого, в свою комнату – пусто. Позвонил  маме на работу, сказали, что ушла. Странно, куда ушла? Никогда такого не случалось.

Я ждал до самого вечера. Домашка сделана, во двор просто так не уйти, скучно было до жути, но всё больше странно. Вот дверь открывается, и мама прямо с порога хватается за меня, обнимает. «Бабушку, – говорит, – в больницу увезли».

С этого всё и началось.

Теперь после школы я сразу шёл в стационар. Это сейчас больницы получше стали, поудобнее, а тогда… Идешь, обязательно в сменной обуви, по длинному коридору, заглядываешь в палаты, а там людей – как в поезде! Медсёстры туда-сюда бегают, какой-то дед с капельницей еле тащится до своей койки. Короче, мне не нравилось туда ходить. Но в самой дальней палате лежала наша бабушка, так что, сам понимаешь, вариантов нет.

Стоило мне показаться на пороге общей палаты, как все старушки начинали причитать:

– Гляди, кто пришёл!

– Божечки, какой хороший мальчик! Опять тут, да? Бабушку проведать, да?

– Поел хоть после школы та?

– А вот яблочко на-ка.

Я так стеснялся! Как вспомню, так краснею… во, видишь? Даже сейчас весь красный. Так что к нашей бабушке подходил уже наливным таким помидорищем.

«Ну, что, помидорка, как жизнь молодая?» – спрашивала она у меня весело, но сама почти не улыбалась. Я сидел у её кровати, разложившись на тумбе, делал оставшуюся домашку и уходил.

Так прошёл месяц. Я мало гулял во дворе. Мне, конечно, никто не запрещал, но как-то даже самому не хотелось. Помню, тогда-то я и сварил свой первый суп, научился яичницу жарить, бутерброды делал на завтрак. Даже трусы сам стирать начал, а ведь до этого не умел.

В ноябре бабушке стало хуже. Я узнал об этом, когда мы с мамой  готовили ужин, и она как бы между делом рассказала, что бабушку оставляют в больнице ещё на какое-то время.

Запомни, ноябрь – сопливый месяц, болеют почти все. В палаты натолкали побольше людей, и теперь, когда я приходил в стационар, каждый встречный называл меня помидоркой. Представляешь?! Я краснел ещё сильнее! Мне десять лет, я взрослый парень, а они со мной как с маленьким.

Но была одна дама, которая не то, чтобы меня так не называла, она вообще со мной не разговаривала. Элеонора Павловна. Лежала рядом с бабушкой и всё время недовольно бубнила. Бубонная Лерка – так её прозвали медсёстры.

Короче, народу в палате много, разговоры, шум. В таких условиях из уроков только и можно было делать, что чтение. И я читал. Иногда вслух, но чаще про себя. Сижу я как-то, как раз читаю, а краем уха слышу, что уж больно громко становится. Разговоры всё резче, слова полетели неласковые, колючие.

– А я говорю – невозможно!

– Ой уж, ей уж. Вот у меня чёт ни один не сдох!

– Да как же, зимой-то. Лапшу свою ешьте сами.

Милые, добрые бабушки объединились и общим фронтом наступали на Элеонору Павловну. Ну, думаю, дело – труба. Надо сматываться. Соскользнул с койки, чтобы бабушку в щёку чмокнуть, как она вдруг сама поднимается и на всю палату заявляет:

– Не жить мне, коли брешу! Всё что угодно вырастить можно, была б голова на плечах. Давай-ка, сынок, – это она мне уже говорит, – неси к завтрашнему горшок и землю, а про семена у матери спроси, она знает. Будем проводить эксперимент!

Бубонная Лерка губы поджала, к окну отвернулась и злобно буркнула:

– Как же, как же, посмотрим, поглядим на ваш експиремент. Зимой-то! Дуры…

А я чё? Пришёл домой, матери рассказал. Она обрадовалась. Говорит, раз бабушка за рассаду взялась, значит на поправку идёт. Весь вечер по антресолям шарила, но семена нашла.

После школы всё, что требовалось, я в больницу принёс. А меня там прямо ждали! Подскочили, сумку отобрали, и давай на тумбе огород устраивать. Надолго это их не заняло, делов-то – семечку в землю воткнуть, так что скоро все обратно по койкам улеглись. Элеонора Павловна прикидывалась спящей, но я видел, как она глаза щурила. Подсматривала за нами.

В тот ноябрь, как мама и говорила, бабушке действительно стало полегче. По воскресеньям её отпускали домой, но строго-настрого запрещали что-либо делать. И сидя дома, она просто не знала, куда себя деть. Иногда казалось, что обратно в больницу вернуться хочет.

С началом зимы в глиняном горшке проклюнулся хилый, очень бледный росток томата. Что тут началось! Кто в туалет встанет, кто на процедуры пойдёт – сначала к горшку подойдёт, полюбуется, слово доброе скажет, а потом уже по делам отправится. Бабушка по своему, только ей известному расписанию, занималась поливом и включала над ростком настольную лампу.

«Воды больше лей, чтобы сдох поскорей», – бубнила Элеонора Павловна, а старушки на неё шепеляво шипели.

Но время шло, выздоравливающие бабушки выписывались и уходили, а вот наша всё никак не поправлялась. В конце концов, «из старой братии» в палате остались только она и Бубонная Лерка. Новые больные о рассадном споре ничего не знали, да и кустик почему-то стал чахнуть.