Дни со вкусом арбузной жвачки

Глава 6, сейчас. Сашина летопись

Он ответил вечером.

Когда Саша уже перестала ждать и думала, что лучше бы и вовсе ничего писала. Не добавлялась ему в друзья. Не признавалась Алисе, что не может перестать о нем думать. Потому что, если бы Алиса так ничего и не узнала, то Саша могла бы пережить все эти чувства в себе (как безнадежную влюбленность в какого-то вымышленного персонажа — а чем полузабытый герой из детства не вымышленный персонаж?) и пойти дальше, закаленной и сильной, готовой к тому, что не каждая любовная история заканчивается счастливой концовкой.

Стоило Саше увидеть оповещение о сообщении от Александра Королёва, она даже не стала его открывать. Побоялась. Вместо этого пошла на кухню и налила себе полный стакан воды, который затем осушила одним большим глотком.

Но это не помогло успокоить нервы.

Вот если бы в стакане было что-то другое вместо воды...

Саша разозлилась на себя. Она никогда и не из-за кого так не нервничала. Даже в детстве, когда тому же самому Саше-Александру вручала любовное письмо, и то переживала меньше.

Наверное, нервов добавляло то, что Саша слишком глубоко погрузилась в прошлое. Вытащила из закромов старые фото и рассматривала их со смесью печали и ностальгии, вспомнила музыку, которую любила в детстве и принялась с упоением переслушивать давно забытые попсовые хиты. А весь этот вечер посвятила разбору коробки со своими детскими «сокровищами».

И главным «сокровищем» был, конечно, дневник.

Саша, вдохновленная учительницей с продленки, начала вести его в третьем классе. Тогда вдохновились все. Учительница, Елена Александровна, всегда придумывала что-то интересное, чтобы занять детей, и Саша поначалу ненавидевшая оставаться в школе после занятий, со временем уже не желала уходить по вечерам.

Она помнила, как однажды они с подружкой даже прятались от своих бабушек в туалете, лишь бы остаться в школе еще на чуть-чуть. Прятались долго и успешно, доведя бедных старушек чуть ли не до истерики.

— Да куда же они подевались? Как сгинули! — гулко разносились тревожные голоса по пустым коридорам, а Саша с подружкой, Летой-Виолеттой, тихонько хихикали в ладошки.

А потом плакали, когда родители отчитывали за это хулиганство.

Но приключение стоило того, потому что та школа, что являла себя вечером, школа, находившаяся в полном распоряжении ребят из групп продленного дня разительно отличалась от школы, с которой имели дело дневные обитатели. Здание было тем же, но все остальное — иным. Лета-Виолетта как-то сказала, что продленка — это время, когда школа спит и видит сон, а сама Лета, Саша, Елена Александровна и остальные — просто ее сновидения.

Саше эта идея показалась невероятно поэтичной, и она записала ее на титульную страницу личного дневника. А потом еще добавила от себя: «Сновидения они, как бабочки, порхают по коридорам. Мы — школьные бабочки».

Двадцатилетняя Саша, читая эти строки, улыбалась и качала головой.

Похоже, в детстве она всерьез мнила себя мыслителем и созерцателем, потому что дневники, наряду со странными вставками в около-Пришвинском духе с подробным описанием капель в паутинке и сломанных травинок, были полны таких лирических отступлений.

Однако не только текстами, повествующими в неповторимом телеграфном стиле о событиях, о которых Саша и думать забыла, были богаты дневники, но и приметами времени — рисунками (обычно ужасными), наклейками, фантиками от конфет, вырезками из журналов, билетиками из кино и со всяких мероприятий в районном ДК.

Первое время такие «журналы своей жизни» вели почти все ребята с продленки. Елена Александровна подала идею, когда в школе проходила конференция учителей, и нужно было, чтобы продленка сидела тихо и не высовывалась из класса до самого вечера. Но несмотря на то, что идея была порождена необходимостью, все как-то сразу заразились энтузиазмом. Поначалу они хвастались друг перед другом своими тетрадями, показывали лучшие наклейки и зачитывали вслух особо удавшиеся отрывки, но постепенно энтузиазм сходил на нет. К концу года дневники были заброшены и забыты.

Сашин тоже.

С тех пор она много раз бросала это дело, но потом снова возвращалась, каждый раз заводя новую тетрадь. В некоторых дневниках таким образом было заполнено всего по паре страниц. Лет в тринадцать Саша решила сшить их в одну глобальную летопись и создала толстого монстра, видом которого некоторое время наслаждалась, но потом спрятала с глаз долой.

С тех пор были и другие дневники. Их Саша уже не хранила, а уничтожала как только приходило такое настроение. Потом начинала новые, но в какой-то момент и это делать перестала. Перешла на блокноты со списками и ежедневники, в которых не оставалось места для чувств, переживаний, впечатлений, а страниц хватало лишь для сухих списков дел и реалистичных планов.

И только тот монстр хранился на антресолях как памятник эпохи.

Эпохи, которая прошла под знаком Саши Большого.

Саша открыла летопись наугад и нашла приклеенную скотчем к странице обертку от арбузной жвачки, которую дал ей Саша Большой тогда, в день пионербола.

Этой счастливой обертке маленькая Саша выделила целый разворот с восторженным и наивным текстом под заголовком: «Сегодня пообщались с Сашей Большим!»

Следом шла запись «Снова общались! Он сказал: тебя же тоже Саша зовут, да? Я ответила, что да.» и другие в таком же духе.

Саша вновь и вновь качала головой и думала: «Как странно, что подаренный им мяч не сохранился, а глупая бумажка вот она, тут как тут.»

Я точно маньячка...

Она листала и листала, с увлечением читая рассказы как будто из чьей-то чужой жизни. Запечатленными на потускневших страницах оказались события, про которые Саша и думать забыла. И сколько из них прямо или косвенно включали Сашу Большого!

***

Вернувшись в комнату после третьего стакана воды Саша обнаружила, что ее ожидает тридцать семь новых оповещений.