До души и обратно

Введение. Сказка на ночь.

Дождь барабанил по окнам старого дома с такой настойчивостью, словно пытался пробиться внутрь, к теплу и свету. Капли стекали по стеклу извилистыми дорожками, напоминая слезы, и в их бесконечном танце было что-то гипнотическое, почти зловещее. Ветер завывал в трубе камина, создавая мелодию, от которой по коже бежали мурашки - не от холода, а от чего-то более глубокого, первобытного. Что-то в этих звуках будило древнюю память о временах, когда тьма была не просто отсутствием света, а живой, дышащей сущностью.

В детской комнате на втором этаже горела единственная лампа, отбрасывая мягкий золотистый круг света на розовые обои с изображениями единорогов и радуг. Казалось бы, обычная детская - игрушки аккуратно расставлены на полках, книжки сложены стопкой на прикроватной тумбочке, плюшевый медведь сидит в углу кресла, наблюдая за происходящим стеклянными глазами. Но если присмотреться внимательнее, можно было заметить странности: тени от игрушек падали не туда, куда должны были, словно свет исходил не от лампы, а откуда-то еще. А глаза плюшевого медведя... они казались слишком живыми для игрушки.

На кровати с балдахином, украшенной кружевными занавесками, лежала четырехлетняя Лилия. Кудрявые каштановые волосы рассыпались по подушке, обрамляя лицо, которое даже во сне сохраняло выражение настороженности, словно девочка чувствовала что-то, чего не понимал взрослый разум. Ее дыхание было ровным, но временами она морщила лоб, как будто видела сны, которые не должны сниться ребенку.

Рядом с кроватью, в старом кожаном кресле, сидел мужчина. На первый взгляд - обычный отец, читающий сказку на ночь своей дочери. Опрятно одетый, около сорока лет, с приятным лицом и добрыми глазами. Но было в нем что-то... неуловимое. Что-то, что заставляло второй раз взглянуть на него, пытаясь понять, что же не так. Возможно, дело было в том, как он сидел - слишком неподвижно, как статуя. Или в том, как его глаза отражали свет лампы - не как обычные человеческие глаза, а как зеркала, в которых свет не угасал, а накапливался.

- Богом может стать человек, - говорил он негромким, мелодичным голосом, и слова его словно обволакивали комнату, делая воздух более плотным. - Легенда гласит, что даже у Бога есть мать. Точнее, была.

Его голос звучал странно в тишине дома. Слишком отчетливо, слишком ясно, словно каждое слово было выточено из драгоценного камня. И хотя он говорил тихо, чтобы не разбудить ребенка, казалось, что его слова разносятся по всему дому, проникают в каждую щель, в каждый темный уголок.

- Сначала была она, Пустота, - продолжал мужчина, и в его голосе появились новые интонации, более глубокие, древние. - Затем появилась на свет ее дочь. Она была Тьмой, породившей за собой и Свет.

За окном ветер усилился, и старый дом заскрипел, как живое существо, потревоженное во сне. Где-то внизу хлопнула дверь - или показалось? В доме больше никого не было, только отец и дочь. Только рассказчик и слушательница. Только свет и окружающая его тьма.

Мужчина не обратил внимания на звук. Он продолжал рассказывать, и с каждым словом атмосфера в комнате становилась более напряженной. Тени в углах комнаты словно оживали, становились гуще, глубже. Плюшевый медведь в кресле наклонил голову, как будто прислушиваясь к истории.

- Но со временем ребенку Тьмы стало скучно проводить все время одному или с мамой, и он начал просить маму развлечь его, - голос мужчины приобрел почти гипнотическое качество. - Она начала создавать «игрушки» для сына, но все они выходили по её подобию: демоны, монстры, мрачные существа.

Лилия во сне поморщилась, словно почувствовала что-то неприятное. Ее маленькие ручки сжались в кулачки, и она тихо всхлипнула. Мужчина на мгновение замолчал, наблюдая за ней с выражением... заботы? Или чего-то еще? В полумраке было трудно разобрать.

- Свет не мог сосуществовать с её созданиями, - продолжил он, и теперь в его голосе звучала печаль, такая глубокая и искренняя, что от нее сжималось сердце. - Матери, даже если она Тьма, было невыносимо наблюдать, как свет её сына гаснет.

Лампа в комнате вдруг мигнула. Один раз, два. Свет стал тусклее, и тени в углах комнаты потянулись к кровати, как живые щупальца. Но мужчина продолжал говорить, не замечая происходящего. Или делая вид, что не замечает.

История разворачивалась, как темный цветок, раскрывая лепесток за лепестком. Мужчина рассказывал о Пустоте, которая волновалась за свою дочь, о Тьме, которая тайно обучала сына созиданию, о том, как их противоположные энергии начали искажать друг друга. Его голос становился все более завораживающим, и казалось, что он рассказывает не сказку, а воспоминания. Личные, болезненные воспоминания.

- Из-за частого контакта с энергией Тьмы, у Света проявлялись искаженные черты темного, - говорил он, и его собственные черты в мерцающем свете лампы казались более острыми, более выраженными. - Он становился раздражительным, импульсивным, агрессивным.

За окном что-то ударилось о стекло. Сильно, резко. Лилия дернулась во сне, но не проснулась. Мужчина повернул голову к окну, и на мгновение показалось, что его глаза вспыхнули в темноте собственным светом. Но это могли быть просто блики от лампы.

- Это не осталось незамеченным его бабушкой, - продолжил он, поворачиваясь обратно к спящему ребенку. - Она чувствовала перебои энергии, ведь они происходили из неё.

В его голосе появилась новая нота - что-то похожее на страх. Или благоговение. Он говорил о Пустоте с такой интонацией, с какой обычно говорят о чем-то реальном, осязаемом, находящемся рядом. И чем дальше развивалась история, тем больше казалось, что он не рассказывает сказку, а исповедуется.

- К тому времени, Свет научился направлять и контролировать энергию, создавая свои творения, - голос мужчины стал тише, интимнее. - Его восторгу не было предела. И Тьма была счастлива, наблюдая, как ее сын окреп.

Но что-то в его тоне говорило о том, что счастье это было недолгим. И действительно, история принимала все более мрачный оборот. Свет, опьяненный собственной силой, начинал видеть творения матери как нечто уродливое, недостойное. А свои творения - ангелов, людей, животных - как верх совершенства.