До первого января

Глава 3. Проклятие и контракт.

Рассвет 30 декабря застал усадьбу «Горлицы» в состоянии нервного, лихорадочного оживления. Снег перестал идти, небо висело низким свинцовым потолком, от которого отражался гулкий стук молотков и скрежет пил. Анна, промерзшая до костей после почти бессонной ночи, раздавала указания, сверяясь с планшетом, на экране которого мигал красным список из двадцати семи нерешенных проблем.

И именно тогда началось необъяснимое.

Первым был кризис с цветами. Фура с оранжерейными розами и лилиями, наконец-то пробившаяся через объездную дорогу, подъехала к служебному входу. Но водитель, хмурый мужчина с татуировкой на шее, отказался разгружаться.

—Мне сказали «сухо и под навес». А здесь, — он ткнул пальцем в слякоть перед крыльцом, — болото. И навес ваш из поликарбоната, он сейчас ледышкой покрыт. Цветы замерзнут за пять минут. Деньги не вернут.

Анна,стиснув зубы, уже готовилась накинуться на него с аргументами о договоре, как сзади раздался спокойный голос:

—Парковка для карет.

Она обернулась.Глеб стоял в трех шагах, закутанный в длинное, поношенное, но явно дорогое пальто с бархатным воротником. На голове — меховая шапка-ушанка старого покроя. Он выглядел так, будто только что вышел из машины времени где-то в 1913 году.

—Что? — не понял водитель.

—Слева от главных ворот, за сиреневыми кустами, есть мощеная площадка. Раньше там кареты разворачивали. Кирпич диагональный, голландский, вода уходит мгновенно. А над ней — стеклянный навес для фонарей. Он цел.

Анна и водитель уставились на него.

—Там кусты и завал, — возразила Анна, хотя в памяти уже всплывал смутный контур чего-то под снежными шапками.

—Были, — согласился Глеб. — Я расчистил. Ночью. Проверьте.

Денис,посланный на разведку, через пять минут вернулся с круглыми глазами.

—Там… чисто. И навес, и правда, стеклянный, и под ним сухо. Как будто никогда и не заваливало.

Цветы были спасены. Но вопросы в глазах Анны росли, как кристаллы льда.

Вторым был бунт местных рабочих. Двое мужиков, косивших старый парк от сухостоя, наткнулись на «нехорошее место» — полуразрушенную каменную беседку-грот. Один клялся, что видел в глубине «пару горячих глаз», другой слышал шепот. Они требовали доплаты за «работу в гиблом месте» и наотрез отказывались подходить ближе.

—Грот нимфы Эхо, — сказал Глеб, появившись словно из воздуха возле Анны, наблюдающей за сценой из окна кабинета. — Там нет глаз. Там стоит очень неудачная скульптура сатира, и в его пустой глазнице гнездится сорока. А шепот — это вода, капающая в резервуар по трубе. Труба треснула в сорок первом году, когда здесь штаб стоял. Я заделаю трещину, а вы скажите им, что «очистил место от скверны». Им будет достаточно.

Так и вышло. Глеб исчез на полчаса, вернулся с руками, испачканными в известковом растворе, и кивнул. Рабочие, получив символическую «надбавку за риск», вернулись к работе, бросая на Глеба странные, смешанные взгляды — не то уважительные, не то испуганные.

Третьим, и окончательным, ударом по реальности Анны стал инцидент с меню. Повар-дублер, присланный вместо звезды, взбунтовался: в меню значилось фирменное блюдо Савина — томившийся в красном вине олений язык с брусничным гелем. Но главный морозильник, установленный во флигеле, дал сбой. Полуразморожные языки выглядели жалко. Повар развел руками:

— Не мое качество. Не буду подавать.

Анна,уже чувствуя приближение истерики, металась по крошечной временной кухне, когда в дверном проеме возник Глеб.

—Лесной ледник, — произнес он просто.

—Что? — выдохнула Анна.

—Погреб-ледник. В северной части парка, под холмом, поросшим елями. Там всегда минус пять. Наши повара хранили там дичь. Он должен быть цел. Лед с озера закладывали каждую зиму.

—Это невозможно…

—Проверим? — Он уже поворачивался, чтобы идти.

Она пошла за ним, почти бегом, по скользким тропинкам парка. Он вел ее уверенно, обходя промоины и буреломы, будто гулял по городскому скверу. И вот, под действительно неприметным, заросшим елями холмом, она увидела заржавевшие, но прочные железные двери, почти сливающиеся с землей. Глеб потянул тяжелый рычаг — с громким скрежетом двери поддались. Холодный, чистый, пахнущий грибами и мхом воздух ударил им в лицо. Внутри, в каменном помещении, где стены были покрыты изморозью, на полках из лиственницы действительно лежали… не языки, конечно. Но там был лед. Чистый, прозрачный, вековой лед. И температура была идеальной.

Повар, доставленный к леднику Денисом, ахнул и засуетился. Проблема была решена. Но Анна стояла на пороге этого каменного чрева, глядя на Глеба, и в ней чтолось окончательно и бесповоротно. Этот человек не был просто странным местным жителем с хорошей памятью. Он знал. Знал так, как не знает никто.

Она дождалась, пока повар с Денисом займутся спасением деликатесов, и, резко повернувшись к Глебу, блокировала ему путь назад к усадьбе.

—Довольно.

Он остановился,смотря на нее с тихим вопрошанием.

—Игры закончились, — сказала она, и ее голос был низким, вибрирующим от сдержанной ярости. — Кто вы такой? Настоящее имя. История. И почему вы действительно здесь? Не говорите про прадедов и музыку. Правду.

Они стояли в глухом уголку парка, в тишине, нарушаемой только капаньем тающего снега с еловых лап. Глеб вздохнул. Это был не тот театральный вздох, который она ожидала. Это был звук глубокой, неподдельной усталости, уходящей вглубь веков.

—Я пытался сказать вам правду с первого дня, Анна Викторовна. Вы просто не хотели ее слышать. Вы предпочитаете прагматичные объяснения.

—Попробуйте еще раз, — приказала она, скрестив руки на груди. Барьер. Защита.

Он посмотрел на нее своими янтарными глазами, и в них на мгновение мелькнуло что-то похожее на сострадание.

—Хорошо. Я — Глеб Александрович Горлин. Последний законный владелец усадьбы «Горлицы» по прямой мужской линии. Я родился здесь в 1887 году. И я не могу отсюда уйти.

Тишина повисла между ними, густая и тяжелая. Анна фыркнула — резко, почти истерично.