До последнего цикла

Глава 2. Мир без кнопки выхода

Сознание возвращалось не сразу.

Сначала было тело — тяжёлое, неподатливое, словно налитое свинцом. Потом пришла боль. Не резкая и не точечная, а разлитая, глухая, будто его долго трясли, били изнутри, не давая мышцам ни секунды покоя. Фил попытался вдохнуть глубже и тут же закашлялся: горло саднило, язык был сухим, во рту стоял густой, горький привкус.

Он открыл глаза.

Над ним было небо.

Серое, низкое, без солнца. Не купол, не экран, не проекция — настоящее небо, тяжёлое и равнодушное. Облака ползли медленно, лениво, будто им не было никакого дела до того, что он вообще существует. Фил моргнул, ожидая, что изображение дрогнет, поплывёт, сменится чем-то другим.

Ничего не произошло.

Он лежал на земле.

Это ощущалось отчётливо: холод снизу, жёсткая трава, мелкие камешки, впивающиеся в спину. Запахи били в нос сразу и без предупреждения — дым, сырость, навоз, что-то прелое, что-то травяное, терпкое. Слишком много. Слишком грубо. Слишком… реально.

— Очнулся, — сказал кто-то рядом.

Фил повернул голову. Мир на секунду покачнулся, но затем выровнялся. Рядом сидел мужчина лет сорока, крепкий, с обветренным лицом и короткой бородой. Одет он был в грубую, выцветшую одежду, местами залатанную. Смотрел спокойно, без жалости и без тревоги — как смотрят на человека, которому стало плохо, но не смертельно.

— Очнулся, значит, жить будет... Если повезет — добавил он и протянул к нему деревянную кружку.

Филип хотел сказать многое. Слишком многое. Но язык выбрал сам.

— Воды… — вырвалось у него.

Голос был не его.

Ни тембр, ни звук, ни интонация. Он прозвучал ниже, глуше, будто принадлежал другому человеку. Филип даже на секунду замер, услышав его, и это замешательство стоило ему ещё одного приступа кашля.

Вода была тёплой, с отчётливым травяным привкусом. Фил пил жадно, захлёбываясь, чувствуя, как тело медленно возвращает себе хоть какую-то управляемость.

— Полегче, — буркнул мужчина. — Не в кабаке.

Фил попробовал приподняться, опираясь на локоть, и тут же понял: что-то фундаментально не так.

Руки казались тяжёлыми. Движения — грубыми, неточными. Пальцы — толстыми, будто не его. Кожа на ладонях была шероховатой, с мозолями. Одежда — чужая, грубая, пропитанная потом и дымом. Даже дыхание ощущалось иначе — глубже, тяжелее, словно лёгкие были больше, а грудная клетка — шире.

Он посмотрел на свои руки.

Чужие.

— Где я? — спросил он.

— У травника, — ответил мужчина, не задумываясь. — Там же, где и был.

— Мне… — Филип сглотнул. — Мне нужно выйти.

Мужчина нахмурился.

— Куда выйти?

Филип замолчал.

Он закрыл глаза и сделал то, что делал всегда. Мысленно отстранился, будто делал шаг назад, выходя из среды. Сконцентрировался, попытался «отключиться».

Ничего.

Он попробовал снова. Сильнее. Отчаяннее.

Пусто.

Ни отклика. Ни задержки. Ни даже ощущения, что система заметила попытку. Просто — ничего.

Сердце резко кольнуло.

Паника накрыла мгновенно.

Фил резко сел, оглядываясь. Мир был неправильным. Деревянные хижины. Неровная земля. Костёр. Люди в ветхой одежде, смотрящие на него с тревожным любопытством. Ни одного знакомого элемента. Ни одной детали, которую можно было бы списать на «декорацию».

— Это ошибка, — сказал он быстро. — Эксперимент. Закрытое тестирование. Что-то пошло не так.

— Опять бредит, — пробормотал кто-то.

Фил вскочил на ноги.

Голова закружилась, но он удержался, ухватившись за край деревянного стола. Руки дрожали.

— Послушайте меня! — выкрикнул он. — Это симуляция! Где интерфейс? Где выход? Позовите администратора! Куратора! Я не могу выйти!

Люди отступили. Кто-то перекрестился. Кто-то поспешно отошёл подальше.

— Горячка, — сказал женский голос.

— Я не в горячке! — заорал Фил. — Это не моя жизнь! Не моё тело!

Он закатал рукав и сунул руку им под нос.

— Смотрите! Я не такой! Это не я!

В этот момент он сам увидел это отчётливо. Шрамы. Потёртости. Следы старых порезов. Чужая кожа. Чужая история.

— Успокойся, — сказал спокойный, сухой голос.

Фил обернулся.

К нему подошёл старик. Сутулый, с острым, цепким взглядом. От него пахло дымом и травами. Он смотрел не с испугом — с вниманием врача.

— Ты два дня лежал без сознания, — сказал старик. — Нашли тебя в лесу. Холодного, как мёртвого. Ты бредил, звал мать, кричал про железный ящик и белый свет.

Филип замер.

— Это… — он сглотнул. — Это был эксперимент.

— Было что было, — отрезал старик. — Сейчас ты здесь.

— Я не здесь, — прошептал Фил. — Я не должен быть здесь.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один.

— Я ухожу.

— Не выйдет, — спокойно сказал старик.

Фил развернулся и побежал.

Ноги слушались плохо, земля была неровной, но он бежал, спотыкаясь, задыхаясь, не разбирая дороги. В груди жгло, в голове стучало, но он бежал, потому что остановиться означало признать происходящее.

Он выскочил из хижины на открытую площадку — и резко остановился.

Перед ним стоял пёс.

Огромный. Лохматый. Почти ему по грудь. Шерсть свалявшаяся, глаза тёмные, внимательные. Он не рычал. Не бросался. Просто стоял, перекрывая путь.

— Нет… — выдохнул Фил. — Уйди…

Пёс шагнул вперёд.

Фил закричал и развернулся, почти падая, побежал обратно. В хижину он влетел, захлопнув за собой дверь, схватил со стены старый деревянный ковш и выставил перед собой дрожащими руками.

— Не подходите! — кричал он. — Уберите руки! Я не согласен! Я требую прекратить эксперимент!