До последнего цикла

Глава 3. Чужая жизнь

Сознание возвращалось медленно и неохотно, будто кто-то тянул его вверх через густую, тёплую грязь.

Филип сначала почувствовал запах.

Он был повсюду — тяжёлый, приторный, травяной, с горечью и дымом. Запах не просто висел в воздухе — он словно осел внутри: на языке, в горле, в лёгких. От него хотелось закашляться, но тело отказывалось реагировать быстро.

Потом пришла боль.

Не резкая, не яркая — тупая и расползающаяся, как фоновый шум. Болела голова. Болели плечи. Болела спина. Болело всё сразу и ни в одном месте конкретно. Так болит тело после долгой болезни или сильного отравления, когда уже не можешь вспомнить, каково это — не болеть.

Он попытался открыть глаза.

С первого раза не получилось.

Веки были тяжёлыми, словно к ним привязали груз. Он моргнул снова — и свет прорвался внутрь рывком, ударил в глаза мутным, желтоватым пятном. Потолок был слишком близко. Неровный. Сложенный из тёмных балок, между которыми виднелась глина.

Филип замер.

Это был не экран. Не проекция. Не потолок капсулы.

Он лежал.

На чём-то жёстком. Узком. Ткань под ним была грубой, царапающей кожу. Он медленно повернул голову — и комната отозвалась запоздалым качком, будто мир не сразу успел за движением.

— Чёрт… — прошептал он.

Голос прозвучал странно. Ни тембр, ни глубина не совпадали с тем, что он ожидал услышать. Слишком низко. Слишком глухо. Филип сглотнул, и в горле вспыхнула горечь — та самая, из сна, из бреда, из вчерашнего кошмара.

Настой.

Память всплыла рывком: руки, удерживающие его; кружка у губ; резкая, мерзкая горечь; попытка отвернуться — и пустота.

Его накачали.

Эта мысль пришла первой и была почти утешительной.

Если это препараты — значит, есть объяснение. Значит, он всё ещё в лаборатории. Значит, это последствия сбоя, передозировки, ошибки персонала.

Филип медленно пошевелил пальцами.

Они отозвались не сразу. С задержкой. Как будто сигналу пришлось идти длинным путём. Он сжал кулак — и ощутил, как кожа на ладони натянулась, как в мозолях потянуло неприятным зудом.

Мозоли?

Он открыл глаза шире и посмотрел на руку.

Кожа была грубой. Загрубевшей. С трещинками. Ссадинами. Такой не бывает у человека, который живёт за ноутбуком и подрабатывает на разовых проектах.

Филип резко сел.

Комната поплыла. В голове вспыхнуло, в ушах зашумело. Он едва успел упереться ладонью в край кровати, чтобы не рухнуть обратно.

— Спокойно… — сказал он сам себе. — Спокойно.

Дыхание сбилось. Сердце билось слишком часто, слишком громко, будто пыталось вырваться наружу. Он закрыл глаза и заставил себя дышать медленно. Вдох. Пауза. Выдох.

Запах никуда не делся.

Он был здесь. Реальный. Назойливый.

Филип открыл глаза снова и осмотрелся внимательнее.

Комната была маленькой. Тесной. Утилитарной. Низкий стол. Табурет. Сундук в углу. На стенах — пучки сушёных трав, подвешенные на крюках. Никаких личных вещей. Никаких деталей, за которые можно было бы зацепиться и сказать: «это декорация».

Он опустил взгляд на себя.

Грубая рубаха. Плотные штаны, перетянутые шнуром. Одежда пахла потом, дымом и чем-то ещё — землёй, старостью, жизнью. Это не был костюм. Слишком изношенный. Слишком настоящий.

— Нет… — прошептал он.

Филип поднял руку и резко ущипнул себя за предплечье.

Боль пришла сразу.

Резкая. Чёткая. Без смягчения. Без задержки.

Он зашипел и отдёрнул руку.

— Ладно, — сказал он хрипло. — Ладно…

Он попытался сделать то, что делал сотни раз в VR.

Отстраниться.

Мысленно «шагнуть назад», выйти из тела, из сцены, из среды.

Ничего не произошло.

Он попробовал снова. Сильнее. С отчаянием.

Пусто.

Ни отклика. Ни ошибки. Ни даже ощущения, что кто-то «услышал» попытку.

Филип почувствовал, как внутри поднимается что-то холодное и липкое.

Паника.

— Это… — начал он и осёкся.

Слова застряли в горле. Потому что любое из них звучало одинаково плохо.

Если это симуляция — она работает слишком глубоко.
Если это галлюцинация — она слишком устойчивая.
Если это реальность…

Он не закончил мысль.

Филип медленно опустил ноги на пол.

Холод ударил сразу, без предупреждения. Пол был глиняный, неровный. Он поморщился, но устоял. Колени дрожали — от слабости, от страха, от того, что тело всё ещё не было «его».

Он сделал шаг.

Ещё один.

Тело слушалось — но не так, как должно. Как будто внутри него была чужая память движений, а его собственная — запаздывала.

Филип остановился и закрыл глаза.

— Я не могу сейчас решить, — прошептал он. — Я не могу понять всё сразу.

Это была попытка говорить рационально. Как всегда. Как раньше.

Но раньше мир хотя бы отвечал.

Снаружи раздался звук. Металлический стук. Потом голос — спокойный, раздражённый, совершенно бытовой.

Обычный.

Мир жил.

И именно это пугало больше всего.

Филип открыл глаза и посмотрел на дверь.

Если он не сходит с ума — значит, он застрял.
Если он сходит с ума — значит, помощи ждать неоткуда.

Оба варианта были одинаково плохими.

Он выпрямился, чувствуя, как сердце снова ускоряется.

— Хорошо, — сказал он вслух. — Хорошо. Тогда по порядку.

Он не знал, что именно происходит.

Но знал одно:

если он начнёт метаться сейчас — станет тем, кем его уже считают.

Сумасшедшим.

А это — самый короткий путь потерять любой шанс выбраться.

Филип постоял несколько секунд, глядя на дверь, прежде чем решился подойти к ней.

Он не спешил. Не потому что не хотел — потому что боялся. Каждое движение давалось с усилием, словно тело сопротивлялось не физически, а концептуально, будто не принимало его присутствие внутри.