До последней остановки

Глава 13. Репетиция и ревность

Утро в Озерске началось с музыки.
Тонкой, незавершённой, будто ещё не решившей, в каком направлении просыпаться.

Я услышала её сразу, как только открыла глаза.
Едва различимое перебирание струн, словно кто-то осторожно искал путь между тишиной и мелодией.
И это «кто-то» мог быть только один.

Я подошла к окну и прислонилась к раме. Двор пансионата тонул в утреннем тумане, а влажная трава блестела так, будто ее покрыли тысячами мелких стеклянных капель.
В центре двора стоял Егор — чуть согбенный над гитарой, с усталыми, но спокойными движениями.
Лёгкая небритость, растрёпанные волосы, свитер с растянувшейся горловиной.

Музыка шла из него так, будто он разговаривает с холодным воздухом.
Будто делится тем, что словами говорить не умеет.

Я слушала, пока пальцы не заныли от того, как крепко держалась за подоконник.

Когда я спустилась во двор, репетиция уже началась по-настоящему.

Старенькие колонки стояли на коробке из-под яблок, гирлянды висели, как пережитки прошлогоднего праздника, а трое ребят из местных держали свои инструменты так, будто готовились к мировому турне.

И — конечно — Алина была там.

В безупречно выглаженной белой рубашке, в брюках, которые в этом пыльном дворе смотрелись почти вызывающе.
С ноутбуком на коленях, с телефоном в руке, с той лёгкой самоуверенностью, которую она носила как украшение.

— О, Марина! Доброе утро, — сказала она, едва заметив меня.
— Доброе, — ответила я, чувствуя, как сжимается в груди что-то маленькое, но упорное.

— Смотри, — она повернула ко мне экран, — я сделала афишу.
«ЕГОР ЛЕСКОВ. ОДИН ВЕЧЕР. ОЗЕРО.»
Толстый шрифт, пастельные цвета, минимализм, стиль.
Почти город. Почти Москва.

— Красиво, — выдавила я, и Алина довольно улыбнулась.

Егор повернулся к нам, чуть смущённо:
— Ты рано… Я думал, ты будешь спать.

— Нет, — сказала я. — Музыка разбудила.

Он улыбнулся так, будто эти слова были для него важны.

И в ту же секунду Алина хлопнула его по плечу, наклонилась к гитаре и произнесла слишком знакомым тоном — чуть властным, чуть игривым:

— Так, артист, давай с первого. Я хочу снять сторис, но чтоб без фальши.

Я резко отвела взгляд.
Сторис. Съёмка. Публика.
Она делала то, что умеет лучше всего — превращала жизнь в сцену.

В течение дня я несколько раз слышала их смех из двора.
Иногда — её восторженные выкрики:
«Егор, это ОГОНЬ!»
«Нет, вот так давай ещё раз…»
«Ты не понимаешь, насколько ты талант!»

Каждый раз мне хотелось уткнуться лбом в стену.

В кафе было много посетителей, и я работала быстро, почти механически.
Мытьё чашек, раздача заказов, разговоры про погоду — всё это стало для меня способом не слушать репетицию, которая всё равно просачивалась сквозь стены.

— Ты сегодня как будто в другой стране, — сказала Ирина Петровна, протягивая мне поднос.

— Просто думаю, — ответила я.

— О нём? — она прищурилась.

Я замерла.

— Это заметно?
— Ну, я не слепая, — улыбнулась она мягко. — У музыкантов всегда так. Они приходят, и всё вокруг начинает звучать иначе.

Я ничего не ответила, но сердце болезненно сжалось.

К вечеру небо нахмурилось.
Облака тяжелели, как мокрые простыни, и ветер донёс запах дождя.

Именно тогда я услышала, как Егор играет в одиночестве.
Уже без Алины, без местных ребят, без колонок.
Он сидел под навесом сарая, чуть сутулясь, и гитару держал неуверенно, как будто музыка сегодня ранила его самого.

— Можно? — спросила я тихо, подходя.

Он поднял глаза.
— Алина ушла, — сказал он быстро, будто оправдываясь.

Я опустилась на ступеньку рядом.
Дождь начинался — маленькие капли шипели на крыше навеса.

— Ты устал?
— Нет. Просто… — он коснулся струн, и звуки прозвучали глухо. — Просто не всё получается.

— У тебя получается всё, что ты чувствуешь.

Он слабо усмехнулся.
— Марин, ты… сегодня зачем-то исчезла.

— Не исчезала, — возразила я слишком резко.
— Тогда почему избегала?

Я промолчала.

Он подвинулся чуть ближе.
Где-то в глубине двора Алина говорила по телефону — громко, с характерной столичной чёткостью.

— Я слышал, как ты закрывала дверь в кафе, когда мы повторяли третью песню.
— Это совпадение, — пробормотала я.

— Марина, — он смотрел открыто, честно, — я не хочу, чтобы ты уходила, когда я пою.

Я почти растворилась от этих слов.
Но сказать что-то не успела — дождь резко усилился, и мы засмеялись одновременно, прижимаясь к стене, чтобы не промокнуть.

Это было слишком близко.
Слишком правильно.
Слишком опасно.

Когда стемнело, двор стал тихим, и репетиция внезапно переместилась к озеру.
Вечерняя проверка звучания.
Ребята притащили пару фонариков, старые пледы.
Колонки подключили через какой-то дрожащий переходник, который периодически хрипел, но почему-то от этого всё становилось только уютнее.

Егор сел на корягу у самого берега.
Озеро отражало редкие огоньки — будто слушало.

Он сыграл первую мелодию — тихую, необязательную, как пробу кисти художника.
Потом вторую.
Потом ещё одну, уже увереннее.

Люди начали подходить сами собой.
Кто-то из гостей пансионата.
Пара подростков.
Старушка с собачкой.
Туристка в ярком шарфе.

Никто не объявлял начало.
Это была та самая музыка, которая рождается не по расписанию — а когда ей просто тесно внутри.

И всё же…
Алина стояла рядом с Егором так, будто это уже сцена.
Снимала фрагменты на телефон, давала ему советы шёпотом, поправляла свет фонарика.

Я стояла чуть дальше, слушала — и понимала, что это «почти концерт».
Тот, который ещё будет.
Тот, что действительно важный — впереди.
А сегодня — просто репетиция, случайный этюд на фоне воды.