До последней остановки

Глава 28. «ДО ПОСЛЕДНЕЙ ОСТАНОВКИ»

Утро началось с дождя — редкого, почти прозрачного.
Капли стекали по окнам, превращая улицу Озерска в размытую акварель.

Я проснулась от ощущения тепла на плече.

Не солнечного — человеческого.
Егор спал, уткнувшись в меня так, будто боялся отпустить даже во сне.
Его дыхание было медленным, ровным, успокаивающим — как сердцебиение дома, которого у меня никогда не было.

Мартин лежал поперёк наших ног — хвостом к Егору, мордой ко мне, демонстрируя свою полную уверенность в том, что он — центр этой вселенной.

Комната была полутёмной, в ней пахло чем-то новым: свежей краской, деревянными досками, пылью, которую ещё никто не успел убрать.
Пахло началом.

Я тихо выбралась из-под его руки и встала.
Окно в зале было огромным, как экран кинотеатра, и утренний свет проникал через него тёплыми полосами, подчеркивая каждую частичку пыли в воздухе — будто в кадре, где режиссёр хочет сказать:
смотри, всё вокруг живёт, даже то, что кажется неподвижным.

Я прошлась по помещению босиком.

Там, где раньше пахло заброшенностью, теперь чувствовалось ожидание.
Каждая стена, каждая колонна, каждый деревянный стол, который мы вчера притащили сюда вдвоём, — всё это было чистым листом.

Я провела рукой по стене.
Краска ещё была слегка шершавой, как кожа человека, который долго спал под одеялом времени и только что проснулся.

Рядом валялась кисть.
Пара пустых банок из-под латекса.
Бумажная чашка с холодным чаем.
И записка, написанная Егором ночью на куске картона:

«Маршрут строится.
Подожди меня».

Я улыбнулась.

В груди что-то тихо треснуло — как будто распахнулась дверь, которую я слишком долго держала закрытой.

— Уходишь?
Голос был хриплым и сонным.

Я обернулась.
Волосы растрёпанные, футболка помятая, глаза ещё полусонные.
Но в этом состоянии он был настоящим — настолько, что от одной его улыбки внутри меня становилось светлее.

— Я гуляю, — сказала я. — По территории будущего кафе.
— Территория расширяется?
— С каждой минутой.
— Опасно. Скоро завладеет всем городом.

Он подошёл ко мне, обнял со спины.
Губы коснулись шеи — едва, как прикосновение мысли.

— Не уходи далеко, — прошептал он.
— Я рядом.
— Хорошо.

Мартин зевнул и, будто устав от нашей нежности, ушёл в дальний угол комнаты спать дальше.

Мы разложили на полу схемы и планы — как будто строили не кафе, а маленький мир.

Егор показывал жестами:
— Вот тут будет сцена.
— А здесь столы. Низкие, чтобы люди сидели ближе. Чтобы слышали друг друга.
— А это? — спросила я, указывая на прямоугольник.
— Это угол Мартина. Он выбирал сам.

Кот в этот момент гордо прошёл мимо, будто демонстрируя, что это действительно его территория.

Мы обсуждали свет — тёплый, мягкий, чуть рассеянный.
Двери — не стеклянные, а деревянные, чтобы внутри было ощущение защищённости.
Стены — цвета выцветшего моря.

На одном из листов у меня был эскиз логотипа — простой, почти детский.
Точка.
Под ней — пунктирная линия.
И маленький кружок в конце — последняя остановка.

— Простовато? — спросила я.
— Гениально, — сказал он. — Это ты.

Я замерла.

Это ты.
Эти слова были теплее любого «люблю».

Ближе к обеду дверь тихо приоткрылась.

Я подумала — сквозняк.
Но нет.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти в ярко-жёлтой куртке и с серьёзным лицом.
Она держала в руках огромную форму для запеканки.

— Это вам.
Мы переглянулись.
— Картошка, — пояснила она. — Запеканка. Самая простая. Но вам двумя трудягам сейчас нужна еда. Егор, опять худой. Здравствуйте, ёлки-палки.
— Тётя Галя… — смущённо протянул он. — Мы не просили…
— Не просили, а я принесла. Что ж теперь — назад тащить?
Она прошла мимо нас, поставила форму на стол, оглядела помещение.

— Ну… сносно, — вынесла вердикт. — Будет красиво, если руки приложите. А руки у вас…
Она ткнула в мою ладонь.
— С мозолями.
Повернулась к Егору.
— И у него с мозолями. Значит — справитесь.

И вышла так же внезапно, как пришла.

Мы молча смотрели ей вслед и смеялись.
Потому что это была первая «благословляющая» сила Озерска.

Ближе к вечеру мы снова красили стены.

Я делала всё аккуратно, стараясь не выйти за линию.
Егор — широкими, уверенными мазками.

Мы столкнулись кистями.
Я посмотрела на него.

Он сказал:

— Если бы я был краской, ты бы выбрала меня?
— Если бы ты был краской, я бы выбрала тебя два раза. Один — на стены. Другой — на сердце.
Он расхохотался.
— Ты становишься романтичной.
— Не становлюсь. Возвращаюсь.

Он остановился.
— Марин…
— Что?
— Спасибо, что ты поехала сюда.
— У меня не было выбора.
— Был, — тихо сказал он. — Я просто очень надеялся, что ты выберешь меня.

Слова упали между нами, как камешки в воду.
И от них пошли круги.

Ночью помещение выглядело так, будто оно уже открыто.
Лампы светили мягким золотым светом.
Столы стояли, как в настоящем кафе.
Запах краски стал привычным — как запах нового дома.

Мы сидели на полу, ели запеканку тёти Гали, пили чай из пластиковых стаканов.

— Когда мы откроемся? — спросила я.
— Когда ты скажешь, — ответил он.
— Тогда…
Я посмотрела на стены, на окна, на лампы, на кота, на мужчину напротив.
И на себя — теперь уже другую.

— Я говорю: скоро. Очень скоро.
— Тогда скоро, — повторил он.

Мартин запрыгнул к нам, устроился между нами, положил голову на мои колени и посмотрел так, будто давал своё котячье благословение.

Егор взял гитару.
Сначала просто перебирал струны, будто проверяя, работает ли мир.