Добро пожаловать в Ад!

Глава 1

Пронзительный, бесчеловечный вой будильника вырвал Лию из сна, как рыболовный крючок из плоти. Шесть утра. В предутренней серой дымке, просачивающейся сквозь щель в шторах, комната казалась чужой, наполненной незнакомыми тенями. Лия со стоном шлепнула по кнопке, и наступившая тишина оглушила своей вязкостью. Лежать бы так вечно, в коконе из старенького одеяла, но мир за пределами кровати уже заводил свой безжалостный механизм.

Утро пахло двумя жизнями, и обе были ее.

С одной стороны, от массивного, заложенного десятками стикеров тома Уголовного кодекса на столе исходил сухой, стерильный запах бумаги и типографской краски. Запах неоспоримых фактов, строгой логики и холодной справедливости. Actus non facit reum nisi mens sit rea. «Деяние не делает виновным, если не виновна мысль». Эта фраза, вбитая в голову на первом курсе, стала для нее мантрой. Это была жизнь Лии-юриста.

С другой стороны, на спинке кресла, небрежно брошенный вчерашней ночью, лежал потрепанный сценарий. От его страниц веяло совершенно иным: пылью кулис, сладковатым ароматом грима и призрачным, щекочущим нервы волнением перед выходом на сцену. Джульетта. Ее новая, почти непосильная роль. Жизнь Лии-актрисы.

Она свесила ноги с кровати, и босые ступни утонули в теплом ворсе старого ковра — единственного островка настоящего уюта в этой съемной московской однушке. Два мира, две Лии. Иногда ей казалось, что эти две женщины внутри нее ведут непрерывную гражданскую войну.

Первой войну всегда начинала Лия-юрист. В девять утра она уже сидела в огромной поточной аудитории юридического факультета. Монотонный голос профессора Латынина, светила криминалистики, убаюкивал девяносто процентов студентов, но для Лии его слова были музыкой. Он разбирал сложнейший казус, связанный с разграничением понятий соучастия и прикосновенности к преступлению.

—…Таким образом, мы видим, что формально Сидоров не являлся соучастником, но его действия по укрывательству улик… — Латынин сделал паузу, обводя сонное море голов тяжелым взглядом. — Кто может мне сказать, как квалифицировать его деяния, если умысел на содействие возник уже после совершения преступления?

Аудитория молчала. Кто-то старательно скрипел ручкой, кто-то гипнотизировал часы.

— Смирнова? — взгляд профессора остановился на Лии.

Она встала, чувствуя, как на нее оборачиваются десятки глаз.

— Статья 316 Уголовного кодекса, «Укрывательство преступлений», — начала она четко, без тени сомнения. — Однако здесь важно разграничить. Если Сидоров заранее обещал скрыть следы, то это уже пособничество, то есть соучастие по статье 33. Но так как умысел возник post factum, его действия образуют самостоятельный состав преступления. Он не пособник в краже, а виновный в укрывательстве. Его мотив — будь то страх или корысть — для квалификации значения не имеет.

Латынин скупо кивнул, но в уголках его глаз промелькнуло одобрение.

— Абсолютно верно, Смирнова. Садитесь. Мотив не имеет значения для квалификации, но будет иметь огромное значение для суда при назначении наказания. Не забывайте об этом.

Лия села, чувствуя знакомое удовлетворение. Здесь, в мире законов и формулировок, все было ясно. Были правила. Были последствия. Этот мир был ее крепостью.

К обеду крепость пала под натиском второй Лии. Запах кулис был ее единственным настоящим наркотиком. Смесь старого дерева, вековой пыли, пота сотен актеров и чего-то неуловимо-волшебного. В огромном, гулком репетиционном зале было холодно. Тамара Петровна, легендарная прима театра и ее самый безжалостный наставник, уже сидела в первом ряду.

— От тебя за версту несет не метро, а адвокатской конторой, — проскрипел ее голос. — У тебя лицо истца, а не Джульетты. Джульетта не взвешивает «за» и «против». Она либо любит до потери пульса, либо умирает. Выбрось всю эту чушь из своей умной головы! На сцене мне нужен не твой мозг, а твое сердце. Обнаженное. Кровоточащее. Давай сцену с ядом. Сейчас. Одна.

И Лия шагнула в круг света от единственного дежурного прожектора. Она закрыла глаза, пытаясь вызвать в себе отчаяние шекспировской героини. Но перед внутренним взором вставала лишь пустота. Холодная, высасывающая душу пустота, которую она знала слишком хорошо. Ужас жизни, в которой ты всегда будешь лишь тенью, помехой, недоразумением. И этот ужас оказался страшнее любого склепа.

Она поднесла воображаемый флакон к губам. Ее рука не дрожала. Это не было актерским мастерством. Это было подлинное чувство.

— Стоп! — голос Тамары Петровны прозвучал неожиданно мягко. — Вот. Вот оно, дитя мое. Запомни это чувство. Держись за него. Иди. На сегодня ты свободна. Ты все отдала.

Лия вышла из театра, шатаясь, словно после тяжелой болезни. Опустошенная и одновременно наполненная до краев. Вечерний город встретил ее прохладой и россыпью неоновых огней. Нужно было домой. В тишину.

Но тишины не было.

Открыв дверь своим ключом, она сразу поняла, что в квартире кто-то есть. В нос ударил приторно-сладкий аромат чужих духов, а на вешалке висело норковoe манто, которое Лия видела только на фотографиях.

— Катя? — позвала она, и сердце тревожно сжалось.

Сестра вышла из комнаты, лениво потягиваясь, как сытая кошка. Вся в шелках, с идеальной укладкой, ослепительно красивая и чужая в этой скромной обстановке.

— О, Лийка, приветик! А я тебя заждалась, — пропела она.

— Что ты здесь делаешь? Как ты вошла?

— Милая, не будь такой скучной. У меня есть ключи, забыла? — Катя махнула рукой, сверкнув десятком золотых браслетов. Она окинула сестру оценивающим взглядом. — Все в своем сером балахоне ходишь. Лия, мне нужны деньги. Прямо сейчас.

Вот оно. Прелюдия окончена.

— У меня нет денег, Катя. Я же тебе говорила.

— Мне нужно пятьдесят тысяч, — отрезала сестра, игнорируя ее слова.

Лия поперхнулась воздухом. — Пятьдесят? Где я тебе их возьму?

— А это уже твои проблемы, сестренка, — тон стал ледяным. — Ты же у нас умная. Вот и придумай. У меня появился мужчина, Лия. Понимаешь? Настоящий. Он… он как принц. И я должна выглядеть соответственно. У нас сегодня вечером ужин в таком месте, куда тебя даже на порог не пустят.