Добро пожаловать в Ад!

Глава 3

Сознание возвращалось не плавно, не как рассвет, а рывками, болезненными вспышками, словно кто-то пытался завести старый, заглохший механизм. Первым пришло ощущение. Ощущение немыслимой, удушающей мягкости. Ее тело, тяжелое и непослушное, как чужое, утопало в чем-то, что не имело ничего общего с ее привычным миром. Это была не ее промятая кровать со стареньким синтепоновым одеялом, не жесткий диван в родительском доме, не холодный каменный пол, на котором она потеряла сознание. Это было нечто иное. Перины, пуховые и бесчисленные, принимали ее в свои объятия, как вязкое, теплое болото, из которого невозможно выбраться.

Ткань, касавшаяся кожи, была прохладной, гладкой и невесомой. Лия, даже с закрытыми глазами, поняла, что это шелк. Не тот грубоватый искусственный шелк, из которого шьют бюджетные блузки, а настоящий, живой, струящийся, как вода. Она пошевелила пальцами, и они утонули в пуховом покрывале, которое отозвалось на ее движение тихим, аристократическим шорохом.

Затем пришел запах. Он был густым, дурманящим, почти осязаемым, и он заполнил ее легкие, вызывая легкую тошноту. Это был сложный, многослойный аромат, в котором переплетались ноты незнакомых, приторно-сладких ночных цветов, похожих на туберозу или гардению, но с тяжелым, почти хищным, дурманящим подтоном. К этому цветочному запаху примешивался тонкий, чистый аромат дорогого пчелиного воска, пряный оттенок сандалового дерева и еще что-то — едва уловимый, холодный, металлический оттенок, как от старинной бронзы или… запекшейся, сладковатой крови. Этот последний оттенок вызывал подсознательную тревогу, внося диссонанс в общую атмосферу удушающей, декадентской роскоши.

В голове гудело. Боль в плече, том самом, за которое ее схватил демон, превратилась из острой, разрывающей в тупую, ноющую, пульсирующую в такт сердцу. Лия заставила себя разлепить веки. Ресницы казались склеенными, а свет, ударивший по глазам, был мягким, рассеянным, но все равно заставил ее зажмуриться.

Когда глаза привыкли, первое, что она увидела, был потолок.
Не ее знакомый, белый, с едва заметной паутинкой трещин, которую она изучала по утрам, размышляя о предстоящем дне. Этот потолок терялся где-то в невообразимой высоте, и он не был белым. Он был расписан. Темная, почти черная фреска изображала звездное небо, но созвездия на нем были чужими, зловещими, неземными. Спиральные галактики закручивались в хищные вихри, а звезды мерцали не дружелюбным, а холодным, мертвенным, пронзительным светом, словно осколки льда.

Взгляд скользнул ниже. Она лежала на огромной, непостижимых размеров кровати под тяжелым балдахином из темно-алого бархата. Ткань была настолько густой и плотной, что, казалось, поглощала свет и звук. Четыре резных столба, поддерживающих балдахин, были не просто деревом. Они были вырезаны из черного, как сама ночь, материала, похожего на эбеновое дерево, но с прожилками застывшей лавы. Столбы были выполнены в виде переплетенных змеиных тел, чьи раскрытые пасти с острыми, как иглы, клыками смотрели в углы комнаты.

Комната… Это слово было слишком мелким, слишком жалким для описания этого пространства. Это были покои. Зала. Помещение было настолько большим, что в нем легко поместилась бы вся ее московская квартира вместе с лестничной клеткой. Стены были затянуты темными, тяжелыми гобеленами, на которых с пугающей детализацией была выткана жестокая сцена охоты: рогатые всадники на ящероподобных, чешуйчатых скакунах с горящими глазами гнали стаю существ, похожих на волков, но с пылающими гривами. Фигуры на гобеленах казались живыми, застывшими в движении, и Лии почудилось, что она слышит их безмолвные крики.

Лия села. Голова тут же закружилась, и комната качнулась перед глазами. Шелковое покрывало соскользнуло с нее, обнажив тончайшую ночную сорочку из черного, как смола, шелка с изысканной вышивкой по вороту. Сорочка была чужой. Ее собственная одежда — удобные джинсы, простой свитер, практичные ботинки — исчезла. Ее личность, ее привычный образ, ее защита — все было стерто, заменено на эту дорогую, но чуждую оболочку.

Паника, до этого дремавшая на дне сознания, начала подступать к горлу ледяной, колючей волной.
«Сон. Это просто очень реалистичный сон, вызванный стрессом и переутомлением», — ее мозг, натренированный на логику, отчаянно цеплялся за это последнее рациональное объяснение, как утопающий за щепку.

Она огляделась в поисках хоть одной знакомой, реальной детали, которая могла бы разрушить этот кошмар. Но все было чужим, враждебным. Огромный камин из черного мрамора, в котором не было огня, а его портал был вырезан в виде разинутой пасти демона. Шкаф размером с ее кухню, с дверцами, инкрустированными перламутром, складывающимся в сложный, мучительный узор из терновых ветвей. Туалетный столик из того же черного дерева, что и кровать, с зеркалом в тяжелой, витой серебряной раме.

Зеркало.

Она сползла с кровати. Босые ноги коснулись не теплого ковра, а холодного, отполированного до зеркального блеска камня, испещренного темно-красными прожилками, похожими на вены, полные застывшей крови. Холод от пола пробрал ее до самых костей. Дрожа, она сделала несколько неуверенных шагов к туалетному столику.

Из глубины зеркала на нее смотрела испуганная девушка с растрепанными каштановыми волосами и широко распахнутыми карими глазами, в которых плескался ужас. Ее лицо. Но фон за ее спиной был чужим, враждебным, нереальным. И само зеркало… Оно было странным. Это было не простое стекло с амальгамой на обратной стороне. Поверхность была идеально гладкой, но черной, как полированный обсидиан. Отражение в нем казалось глубже, объемнее, словно она заглядывала не в зеркало, а в окно в другую, более темную комнату, где жила ее точная, испуганная до смерти копия.