Добро пожаловать в Ад!

Глава 6

Когда тяжелые, окованные черным металлом ворота Малой тронной залы беззвучно сомкнулись за ее спиной, отсекая ледяное, всепроникающее присутствие Арманда, Лия смогла наконец сделать полноценный, судорожный вдох. Воздух, который она втянула в легкие, был все тем же — холодным, с привкусом вековой пыли и озона, — но он казался спасительным, живительным после удушающей, вакуумной атмосферы, царившей у подножия трона. Ее ноги, обутые в невесомые туфельки из тончайшей кожи, казались ватными и едва держали ее. Сердце все еще колотилось о ребра с бешеной, неровной дробью раненой птицы. Она шла по бесконечному, гулкому коридору, ведомая бесстрастной, словно автоматон, Эларой, но не видела ни зловещих гобеленов с их кровавыми сценами, ни уродливых статуй горгулий, застывших в вечном оскале. Весь ее мир сузился до одного оглушающего, вибрирующего в каждой клетке осознания: она выжила.

Она выдержала первый, самый страшный экзамен. Она встретилась с чудовищем лицом к лицу, заглянула в его фиалковую, бездонную пустоту и не сорвалась, не выдала себя, не закричала «вы ошиблись!». Ее ложь, рожденная из смеси первобытного ужаса и отточенного актерского мастерства, была принята. Не потому, что была идеальной. А потому, что идеально ложилась на холст его чудовищного, непостижимого человеческим разумом эго. Он хотел видеть в своей невесте трепет и обожание, и он это получил. Он хотел видеть страх, который считал высшей формой поклонения, и он его получил. Он был настолько поглощен отражением собственного величия, что не удосужился вглядеться в детали, в мелкий шрифт договора, который, как он думал, заключил. Родинка, шрам, тембр голоса, блеск глаз — все это было для него несущественной рябью на поверхности воды, под которой он и не пытался разглядеть дно. Она была для него не человеком, а зеркалом, и пока это зеркало отражало то, что он хотел видеть, оно было ему угодно.

Это осознание было ее спасением. И ее проклятием. Оно давало ей время, отсрочку, но одновременно подчеркивало всю чудовищность ее положения. Она была вещью. Красивой, ценной, но неодушевленной вещью, чья единственная функция — услаждать взор своего владельца.

Она не заметила, как они вернулись в ее покои. Элара и ее молчаливые помощницы, двигаясь с призрачной легкостью, помогли ей снять тяжелое, как свинцовая мантия, бархатное платье, распустили сложную прическу, освобождая ее голову от плена жемчужных шпилек. Лия подчинялась их рукам механически, ее разум был далеко, он все еще прокручивал каждую секунду встречи с Армандом, анализируя, препарируя, ища ошибки и слабые места. Когда служанки ушли, так же беззвучно, как и появились, оставив на столе новый поднос с едой и питьем, она осталась одна.

Тишина, которая навалилась на нее, была не спасительной, а оглушающей. Она подошла к обсидиановому зеркалу. На нее смотрела незнакомка. Идеально уложенные волосы, разметавшиеся по плечам каштановыми волнами. Бледное, аристократическое лицо. Подведенные темным глаза, в которых застыл незнакомый, пугающий блеск. Губы цвета запекшейся крови. Она протянула руку и коснулась своего отражения. Холодная, гладкая, непроницаемая поверхность. Кто она теперь? Лия Смирнова, студентка-юристка, мечтавшая о справедливости и верховенстве закона? Или Екатерина Смирнова, самозванка, невеста принца Ада, вынужденная играть в самую смертельную игру в своей жизни?

Она села на край огромной, мягкой, как облако, кровати, и ее охватила волна отчаяния, такая сильная и всепоглощающая, что на мгновение потемнело в глазах. Все кончено. Ее жизнь, ее мечты, ее мир — все осталось где-то там, за непреодолимой гранью, по ту сторону багрового, кипящего вихря. Она пленница. Игрушка в руках садиста с ангельским лицом. Ее будущее — это вечная ложь, вечный страх быть разоблаченной, вечное унижение рядом с существом, которое она ненавидела и боялась до дрожи в коленях, до спазма в желудке.

Хотелось плакать. Хотелось кричать, пока не порвутся связки. Хотелось биться головой о холодные каменные стены этой золотой клетки до тех пор, пока не наступит спасительное, милосердное беспамятство. Она упала на шелковые подушки, зарылась в них лицом и позволила себе то, чего не позволяла с самого момента похищения. Она заплакала. Беззвучно, судорожно, всем телом, сотрясаясь от горьких, отчаянных рыданий. Она оплакивала не только себя. Она оплакивала свою свободу, такую привычную и незаметную, как воздух, ценность которой понимаешь, лишь когда начинаешь задыхаться. Она оплакивала свою личность, свои привычки, свою любовь к утреннему кофе и старым фильмам. Она оплакивала свою душу, которую у нее отняли, заменив на эту блестящую, но пустую оболочку.

Но слезы не приносили облегчения. Они лишь опустошали, вымывая остатки сил. В этом мире слезы были не катарсисом, а лишь признаком слабости, запахом крови, который привлекает хищников. Она плакала несколько долгих, бесконечных минут, а потом, сделав над собой огромное, почти физическое усилие, заставила себя остановиться. Она села, глубоко, прерывисто вдохнула, вытерла влажные щеки тыльной стороной ладони и подняла голову.

Хватит.
Хватит быть жертвой. Хватит оплакивать то, что уже потеряно и чего не вернуть. Тамара Петровна, ее великая, безжалостная наставница по актерскому мастерству, всегда говорила: «Актриса не имеет права на публичную истерику. Все свои слезы, всю свою боль, весь свой страх она должна переплавить в энергию, в действие, в роль. Иначе она просто сломается, превратится в рефлексирующую размазню, на которую неинтересно смотреть».

Именно в этот момент, в этой точке абсолютного отчаяния, Лия Смирнова умерла окончательно. А на ее месте родилась другая. Не Екатерина. Нет, она никогда не станет своей эгоистичной, поверхностной сестрой. Но и не прежняя Лия, наивная идеалистка. Родилась та, которую позже назовут Анна. Расчетливая, холодная, упрямая выжившая, чьим главным оружием станет ее ум.

Она встала и снова подошла к зеркалу. Теперь она смотрела на свое отражение иначе. Не с ужасом и отвращением, а с холодным, аналитическим любопытством, с каким режиссер смотрит на актрису перед выходом на сцену. Это была ее маска. Ее сценический костюм. Ее инструмент. Она — актриса. Вся ее предыдущая жизнь была долгой, изнурительной репетицией. Учеба на юрфаке научила ее логике, анализу, умению выстраивать сложные, многоуровневые конструкции из фактов и лжи, находить лазейки в любом, даже самом совершенном кодексе. Театр научил ее владеть своим телом, голосом, эмоциями, носить чужие маски так, чтобы они прирастали к лицу, становились второй кожей. Два ее мира, которые вечно воевали внутри нее, теперь должны были объединиться ради одной-единственной цели — выживания.