Добро пожаловать в Ад!

Глава 8

Вечер тянулся, как пытка, обернутая в шелк и багрянец. Лия стояла рядом с Армандом, словно изысканное, но бездушное изваяние, привезенное из далеких земель для украшения тронной залы. Она была частью декора, дорогим аксессуаром, подчеркивающим статус и вкус своего владельца. Она научилась улыбаться — не своей открытой, искренней улыбкой, а едва заметным, загадочным изгибом губ, который можно было трактовать и как благосклонность, и как легкое презрение. Она научилась держать в руке тяжелый серебряный кубок с искрящимся, холодным напитком, который имел привкус металла и горького миндаля, и делать вид, что наслаждается им. Она играла свою роль. И, к своему ужасу, понимала, что начинает вживаться в нее слишком хорошо. Маска холодной, высокомерной отстраненности, которую она надела, чтобы защититься, начала прирастать к лицу, давая обманчивое, но такое соблазнительное чувство безопасности.

Она наблюдала. Ее мозг, привыкший к анализу и систематизации, работал с лихорадочной скоростью, жадно впитывая информацию, раскладывая по невидимым полочкам сложную, ядовитую иерархию этого двора. Это был не просто бал, это была демонстрация силы, парад хищников, и каждый из них занимал свое, строго определенное место в пищевой цепи. Она видела, как могущественный герцог Морбиус, чьи легионы держали в страхе все северные границы, демон, чье имя заставляло дрожать целые провинции, подобострастно смеялся плоской и жестокой шутке Арманда. Его смех был похож на грохот камней, но в нем не было веселья — лишь расчетливое желание угодить. Она видела, как прекрасная и смертоносная леди Лилит, чья семья веками славилась самыми изощренными ядами и любовными чарами, смотрела на Арманда с плохо скрываемым обожанием и животным голодом, готовая на все ради одного его благосклонного взгляда. Ее красота была оружием, и она направляла его на единственную цель, которая казалась ей достойной.

Она видела, как лорды и бароны, чьи имена звучали как заклинания из темных гримуаров — Астарот, Бельфегор, Маммон, — толкались и интриговали, пытаясь подобраться поближе к принцу, к источнику власти. Они были похожи на стаю шакалов, кружащих вокруг льва, в надежде урвать кусок падали, оставшейся после его пира. Они все были хищниками, акулами, плавающими в одном аквариуме, но все они боялись одного, самого главного хищника — Арманда. Он был солнцем их темной, извращенной системы, и все они вращались вокруг него, моля о тепле его внимания и панически боясь его испепеляющего гнева.

В какой-то момент музыка стала громче, и несколько пар вышли в центр залы, чтобы начать сложный, ритуальный танец. Это не было похоже на вальс или мазурку из ее мира. Движения были резкими, порывистыми, полными скрытой агрессии и соблазна. Танец был больше похож на поединок, на демонстрацию доминирования, чем на развлечение. Арманд, которому, очевидно, наскучило принимать бесконечные почести, обернулся к Лие.
— Пойдем, — сказал он, и его голос не терпел возражений. — Моя невеста должна быть представлена королевской чете. Пора засвидетельствовать почтение моим родителям.

Сердце Лии пропустило удар, а затем заколотилось с новой силой. Король и королева. Родители этого чудовища. Она предполагала, что они тоже здесь, в этом зале, но старалась не думать об этом, оттягивая неприятный момент. Теперь встречи было не избежать. Она представила себе двух монстров, еще более ужасных, чем их сын, и почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Арманд повел ее сквозь расступающуюся толпу к высокому помосту из красного, как венозная кровь, мрамора, который доминировал над всей залой. Помост был настолько высоким, что те, кто находился на нем, взирали на остальных гостей с высоты птичьего полета. На помосте, на двух огромных тронах, вырезанных, казалось, из кости какого-то гигантского, ископаемого существа, восседали правители Ада.

Первый взгляд на них принес Лие удивление, смешанное с разочарованием. Король Белфегор оказался полной противоположностью своему сыну. Он был грузным, обрюзгшим демоном с дряблой кожей пепельного цвета, с усталыми, потухшими глазами и редкой седой бородой, в которой запутались крошки от пирожных. На его лице застыло выражение вселенской скуки и апатии. Он сидел, тяжело откинувшись на спинку своего трона, и казалось, что пышная мантия из черного горностая и тяжелая железная корона, венчавшая его лысеющую голову, не возвеличивают, а давят на него, пригибая к земле. Он едва кивнул, когда Арманд представил ему Лию, и тут же снова уставился в пустоту, словно все происходящее — этот блеск, эта музыка, эти сотни подданных — было лишь утомительным, дурным сном, от которого он не мог проснуться. Он был не правителем. Он был символом, пустой оболочкой власти, выцветшим портретом на стене.

Истинная власть сидела рядом.

Королева Моргана была ее полной противоположностью. Она была воплощением энергии, воли и холодной, расчетливой силы. Она была поразительно красива той зрелой, хищной красотой, которая со временем становится лишь острее, как у хорошо заточенного кинжала. Ее черные, как смоль, волосы были уложены в высокую, сложную, бросающую вызов гравитации прическу, увенчанную диадемой из острых обсидиановых осколков, напоминающих зубы дракона. Темно-зеленое платье, облегавшее ее точеную, безупречную фигуру, казалось сотканным из змеиной кожи и переливалось при каждом движении, меняя оттенок от малахитового до почти черного. Но главным в ней были глаза — яркие, пронзительные, цвета ядовитой зелени. В них горели нечеловеческий ум, ледяная жестокость и неутолимая, всепоглощающая жажда власти. Это она была истинной правительницей этого королевства. Она была пауком в центре этой огромной, липкой паутины. Это было очевидно с первого взгляда.

— Итак, это ты, — произнесла Моргана, оглядывая Лию с головы до ног медленным, уничижительным взглядом, от которого по коже побежали мурашки. Она не просто смотрела, она препарировала, взвешивала, оценивала. Ее голос был низким, грудным, властным, как у укротительницы, говорящей с диким зверем. — Екатерина. Смертная, что сумела очаровать моего сына. Должна признать, ты превзошла мои ожидания. В тебе есть… порода. Не кровь, конечно, — она сделала на этом слове особый, презрительный акцент, словно сплюнула, — но характер. Это хорошо. Слабые здесь не выживают.