Добро пожаловать в Ад!

Глава 22

Ночь после разоблачения была самой длинной в жизни Анны. Она сидела в своей хижине, у едва тлеющего очага, и ждала. Она не заперла дверь. Она положила рядом с собой на лавку свой ржавый меч и нож. Она была готова. К любому исходу.

Она слышала приглушенные, взволнованные голоса снаружи. Вся деревня не спала. Они собрались у догорающего костра, и их тени, удлиненные и искаженные пламенем, метались по стенам домов, как призраки. Они решали ее судьбу. И судьбу всей деревни.

Анна не испытывала страха. Шок от предательства Кати выжег в ней все остальные, более мелкие эмоции. Она чувствовала лишь холодную, звенящую пустоту и странное, отстраненное любопытство. Кто они, эти люди, которых она приютила, которых она учила, ради которых она работала до кровавых мозолей? Окажутся ли они стаей гиен, которая разорвет раненого вожака ради легкой добычи? Или они станут стаей волков, которая будет защищать своего до последнего?

Пять тысяч золотых демонов. Она пыталась представить себе эту сумму. Это было не просто много. Это было невообразимо. За такие деньги можно было купить не просто три деревни. Можно было купить себе новую жизнь. Уехать в далекие южные провинции, купить там землю, нанять работников, построить дом, и до конца своих дней не знать ни голода, ни страха. Это было искушение, перед которым, как она думала, не устоит никто из этих измученных, вечно голодных людей.

Она снова и снова прокручивала в голове их лица. Марта, ее первая подруга, с ее вечной усталостью в глазах. Томас, сильный и молчаливый, который смотрел на Анну с почти сыновним обожанием. Старый Дед, ворчливый, но с добрым сердцем. Семья беглых должников, чьи дети первыми пришли в ее школу. Каждый из них был ей дорог. И каждый из них мог стать ее палачом.

Она ждала, что дверь откроется, и в хижину войдут мужчины с веревками. Она уже приготовила речь. Она не будет молить о пощаде. Она будет говорить с ними, как адвокат, апеллируя к их логике, к их инстинкту самосохранения. Она объяснит им, что корона никогда не оставит в живых свидетелей своего позора. Что, получив награду, они подпишут себе смертный приговор.

Но дверь не открывалась. Голоса за окном постепенно стихли. Наступила глубокая, давящая тишина.

Анна не выдержала. Она встала, взяла свой меч и вышла на улицу.

Деревня спала. Костер почти погас. Лишь торговец, связанный по рукам и ногам и привязанный к столбу в центре площади, злобно сверкал на нее глазами из-под копны грязных волос.

Она подошла к хижине, где жил Томас со своей беременной женой Эдной. Дверь была приоткрыта. Внутри горел ночник. Она заглянула. Томас сидел на лавке у входа, положив на колени огромный, выкованный Дедом тесак. Он не спал. Он охранял ее.

Анна молча кивнула ему и пошла дальше. У дома Марты она увидела двух братьев-охотников, тех самых, что дали им плуг. Они сидели на крыльце, натянув тетивы на своих луках. Они тоже были на страже.

Они сделали свой выбор.

На следующее утро, когда Анна вышла из своей хижины, ее ждала вся деревня. Они стояли молча, их лица были серьезными и решительными. Торговец, развязанный, но окруженный хмурыми мужчинами, дрожал от страха.

Вперед вышел Томас.
— Мы решили, Анна. Или Лия. Нам все равно, как тебя зовут, — сказал он, и его голос был твердым. — Ты дала нам дом. Ты дала нам надежду. Ты научила наших детей читать. Ты — наша. И мы тебя не отдадим.

Марта подошла и обняла ее.
— Мы с тобой, сестренка. До конца.

Анну захлестнула волна эмоций, такая сильная, что у нее перехватило дыхание. Это было нечто большее, чем верность. Это была семья. Настоящая семья, скрепленная не кровью, а общим горем и общей надеждой.

— Что делать с ним? — спросил Томас, кивнув на торговца.
— Отпустите его, — сказала Анна. — Возьмите у него всю соль в качестве платы за молчание и отпустите. Он слишком труслив, чтобы донести. Теперь он боится нас больше, чем корону.

После ухода торговца жизнь в деревне изменилась. Угроза, ставшая реальной и осязаемой, не сломила их, а наоборот, сплотила еще сильнее. Они больше не были просто общиной. Они стали заговорщиками. И их маленькие, ежедневные победы над голодом и разрухой обрели новый, более глубокий смысл.

Первой их большой победой стал урожай.

Огород, который они возделывали с таким отчаянием и надеждой, отплатил им сторицей. Земля, удобренная пеплом и их собственным потом, оказалась на удивление щедрой. Они собрали несколько десятков мешков дикого картофеля, который, хоть и был мелким и горьковатым, был настоящим сокровищем. Их дикая рожь дала скромный, но вполне реальный урожай зерна, которое женщины тут же начали молоть на импровизированных каменных жерновах.

Сбор урожая превратился в настоящий праздник. Все, от мала до велика, вышли в поле. Они работали с песнями — старыми, забытыми песнями этой земли, которые старики вдруг начали вспоминать. Вечером они испекли первый хлеб. Он был грубым, серым, с привкусом дыма, но для них это был самый вкусный хлеб на свете. Они делили его поровну, и каждый, откусывая свой кусок, чувствовал, что это не просто еда. Это был плод их общей победы.

Второй победой стала отремонтированная крыша.

До этого они жили под дырявыми, протекающими крышами, которые едва защищали от дождя. Но теперь, объединив усилия, они начали настоящий «ремонтный бум». Мужчины разбирали самые разрушенные дома на бревна и доски. Дед, старый кузнец, научил молодых парней, как правильно тесать дерево, как делать пазы и шипы. Женщины собирали в лесу мох и глину, делая из них раствор для заделки щелей.

Они решили чинить дома по очереди, всей общиной. И первым домом, за который они взялись, была их школа. Они полностью перекрыли крышу, вставили новые рамы в окна, даже сколотили настоящую дверь. Когда работа была закончена, их школа перестала быть просто сараем. Это было самое красивое, самое надежное здание во всей деревне.

Чувство свершения, accomplishment, было пьянящим. Они не просто латали дыры. Они строили. Они создавали свой мир из руин. Каждый вбитый гвоздь, каждая уложенная доска были их маленькой победой над хаосом и разрухой.