Добро пожаловать в Ад!

Глава 47

Ярость и ненависть, исказившие прекрасное, как у ангела, лицо Кати, были настолько чистыми и незамутненными, что на мгновение все на площади замерли, завороженные этим зрелищем абсолютного зла. Маска мученицы слетела, обнажив истинную, уродливую сущность. Поняв, что ее спектакль провалился, она бросилась бежать, но путь ей преградила Кира, появившаяся из ниоткуда, как рыжеволосая богиня мщения. Два ее кинжала блеснули в тусклом свете дня.

— Не трогай ее, — сказала Анна, и ее голос, спокойный и властный, остановил Киру.

Двое воинов Люциана схватили Катю, которая билась в их руках, как пойманная змея, выкрикивая проклятия и угрозы.

Ситуация была разрешена. Ложь была разоблачена. Но теперь перед Анной встала новая, еще более сложная проблема. Что делать с Катей?

Все взгляды были устремлены на нее. Жители деревни, ее люди, смотрели на нее с ожиданием. Воины Люциана, его братство, смотрели на нее с любопытством. И сам Люциан, стоявший позади, молчал, давая ей право принять решение. Это был не просто вопрос судьбы одной пленницы. Это был прецедент. Это был первый суд в их новом, нарождающемся мире. И его исход определит, чем они отличаются от своих врагов.

— Убейте ее! — крикнул кто-то из толпы. — Она хотела погубить нас всех!
— На кол ведьму! — поддержал другой.

Их гнев был понятен. Эта женщина пришла, чтобы разрушить их дом, их надежду, чтобы отдать их на смерть. По законам этого мира, по законам Ада, ее ждала быстрая и жестокая казнь.

Анна посмотрела на свою сестру. Катя, все еще удерживаемая стражниками, перестала вырываться. Она смотрела на Анну с вызовом, с презрением, с торжеством. Она проиграла битву, но была уверена, что выиграет войну. Она знала свою сестру. Она знала ее мягкость, ее веру в справедливость, ее неспособность к жестокости. Она ждала, что Лия сейчас проявит слабость, отпустит ее или начнет увещевать. И это стало бы концом авторитета Анны.

Но она смотрела не на ту сестру. Она смотрела на Лию. А перед ней стояла Анна.

— Нет, — сказала Анна, и ее голос прозвучал так громко и четко, что даже самые дальние ряды услышали ее. — Мы не будем ее убивать.

По толпе пронесся разочарованный, недоуменный ропот. Люциан нахмурился.
— Мы не они, — продолжила Анна, обводя всех взглядом. — Мы не убиваем безоружных пленников. Мы не уподобляемся тем, с кем сражаемся. Если мы это сделаем, то чем мы будем лучше Морганы и Арманда?

— Но что же с ней делать? — спросил Томас. — Мы не можем ее отпустить! Она вернется и приведет за собой всю армию!
— И мы не можем держать ее здесь, — добавил Бьорн. — Она — змея. Она будет сеять яд, даже сидя в клетке.

— Я знаю, — сказала Анна. — Поэтому мы проведем суд. Настоящий суд. Здесь, на этой площади, перед лицом всех вас.

Идея была неслыханной. Суд? Для предательницы? Для шпионки?
— Какой еще суд? — прорычал Гром. — Ее вина очевидна!
— Очевидна для нас, — возразила Анна, и в ее голосе проснулся старый, забытый азарт адвоката. — Но не для мира. Мы должны показать всем — и нашим друзьям, и нашим врагам, — что мы строим не новую тиранию, а новое общество. Общество, основанное на законе и справедливости. Даже для тех, кто этого не заслуживает.

Люциан, стоявший позади, медленно кивнул. Он понял ее замысел. Это была не слабость. Это была демонстрация силы. Силы иного порядка.

«Суд» начался на следующий день. Площадь перед школой стала залом суда. Жители деревни были присяжными. Пятеро самых уважаемых старейшин, включая Деда и Марту, — судьями. А Анна… Анна была и прокурором, и, как ни странно, адвокатом своей сестры.

Катю привели и посадили на скамью в центре. Она вела себя вызывающе, смотрела на всех с презрительной усмешкой.

— Екатерина Смирнова, — начала Анна, выйдя в центр круга. Она отказалась называть ее «Катей». Это было слишком личное. — Ты обвиняешься в попытке обманом и клеветой разрушить нашу общину, в сговоре с врагом и в подстрекательстве к насилию. У тебя есть право защищать себя. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Я ничего не скажу этим свиньям, — выплюнула Катя. — И тебе, предательница, тоже.
— Хорошо, — невозмутимо кивнула Анна. — Тогда говорить буду я.

И она начала процесс. Она не кричала, не обвиняла. Она методично, холодно, как на настоящем судебном заседании, излагала факты.
— Факт первый, — говорила она, обращаясь к «присяжным». — Обвиняемая явилась в нашу деревню, назвавшись моим именем. Она использовала наше внешнее сходство, чтобы посеять в ваших сердцах сомнение. Свидетели этого — вы все.

Она вызвала Марту.
— Марта, расскажи, что говорила тебе эта женщина, когда жила в твоем доме.
Марта, волнуясь, пересказала все ядовитые слухи, которые распространяла Катя. О том, что Серафим — тиран, а Анна — его ведьма-любовница.

— Факт второй, — продолжала Анна. — Обвиняемая утверждала, что я — самозванка, сбежавшая из дворца, а она — невинная жертва. Но она не смогла ответить на простейший вопрос о жизни при дворе, на который я знала ответ. Она не смогла предоставить никаких доказательств своей легенды.

Она вызвала Томаса.
— Томас, что я отдала тебе и твоей жене, когда впервые встретила вас, голодных и изможденных?
— Вы… ты отдала нам свою еду. Почти всю, — ответил Томас.
— А что сделала эта женщина, придя в нашу деревлю? Она просила. Она брала. Но дала ли она хоть что-то взамен, кроме лжи и страха?

Процесс продолжался несколько часов. Анна вызывала свидетелей, представляла «улики» — ту самую листовку о розыске, которую она сохранила. Она не давила на эмоции. Она давила на логику. Она показывала людям не то, что они должны чувствовать, а то, что они должны видеть.

Катя сначала наблюдала за этим с усмешкой. Но постепенно усмешка сползала с ее лица. Она видела, как меняются лица людей. Они больше не были разъяренной толпой. Они были присяжными. Они слушали, они думали, они анализировали. Анна, ее никчемная, скучная сестра-зубрила, делала с ними то, что умела лучше всего — она убеждала их силой логики.