Добро пожаловать в Ад!

Глава 56

Победа имела свой собственный, ни с чем не сравнимый запах. Это был густой, многослойный, почти осязаемый аромат, который забивал легкие и оседал горьким привкусом на языке. Он состоял из едкого дыма догорающих в городе пожаров, сладковато-металлического запаха остывающей крови, въевшейся в дорогие ковры, и острой, сухой вони каменной пыли, которая все еще висела в воздухе тяжелой, першащей в горле взвесью. Этот запах был везде: он пропитал бархат портьер, забился в щели между плитами пола, въелся в кожу доспехов и волосы людей. Победа пахла разрушением. Пеплом. И от этого запаха Лие становилось физически дурно.

Она стояла посреди огромного тронного зала, словно заблудившийся призрак на месте давно отгремевшей битвы. Грохот сражения, звон стали, яростные крики — все это стихло, сменившись оглушающей, ватной тишиной. Адреналин, который гнал ее вперед в течение последних часов, который заставлял сердце колотиться, а разум работать с холодной, кристальной ясностью, схлынул, как морской отлив, обнажив илистое, вязкое дно всепоглощающей, свинцовой усталости. Каждая мышца, каждая жила в ее теле гудела от напряжения, от боли, от чудовищного переутомления. Ей казалось, что если она сейчас закроет глаза, то просто рухнет на этот усеянный обломками и телами поверженных врагов пол и больше никогда не встанет.

Ее взгляд был прикован к одному месту. К хаотичной груде каменных блоков, разбитых барельефов и кусков потолочной росписи, под которой исчезла ее сестра. Катя. Она пыталась вызвать в себе хоть какое-то чувство. Триумф? Злорадство? Облегчение от того, что многолетняя война наконец-то завершена? Горе? Но внутри была лишь звенящая, холодная пустота. Словно кто-то аккуратно, хирургическим скальпелем, вырезал из ее души тот участок, что отвечал за ненависть и любовь к этому человеку, оставив после себя лишь ровную, гладкую, нечувствительную поверхность шрама. Словно Катя, в своей смерти, забрала с собой и часть ее собственной души. Конец. Это был конец их долгой, уродливой, изматывающей войны, начавшейся не в этом мире, а в далеком, почти нереальном прошлом, в детской комнате, из-за сломанной куклы или украденного комплимента. И конец этот был таким же абсурдным и страшным, как и вся их связь. Не было ни финальной схватки, ни покаяния, ни прощения, ни последних слов. Просто камень, сорвавшийся с потолка. Безразличный, как сама судьба. Лия не чувствовала себя победительницей. Она чувствовала себя выжившей после катастрофы, которая оставила ее опустошенной.

Снаружи, за разбитыми витражами, из которых выливался в зал серый, безрадостный свет, нарастал гул. Сначала он был похож на отдаленный шум прибоя, потом на рокот приближающегося шторма, но становился все громче, обретая ритм, превращаясь в рев тысяч глоток. Это был голос города. Голос освобожденного Атропоса. Народ, еще несколько часов назад забивавшийся в свои норы при виде гвардейца, теперь высыпал на улицы. Они кричали имя своего нового короля, своего спасителя, своего вернувшегося принца. Они кричали свои собственные имена, почувствовав вкус свободы.

— Лю-ци-ан! Лю-ци-ан! Се-ра-фим!

Этот клич, первобытный и яростный, врывался в тронный зал, сотрясая его древние, видевшие столько тиранов, стены. Он был гимном победы, исполненным тысячью голосов. Для воинов, стоявших здесь, тяжело дыша и опираясь на свои окровавленные мечи, это была сладчайшая музыка, ради которой они прошли весь этот путь. Для Люциана, стоявшего над поверженным Армандом, — тяжесть новой, незримой короны, которую этот рев возлагал на его плечи, и осознание огромной ответственности, которая ложилась на него в этот момент. А для Лии это был просто шум. Громкий, чужой, бессмысленный. Шум из другого мира, к которому она, как ей казалось, больше не имела никакого отношения.

Люциан, отдавший приказы увести пленников — Арманда, которого потащили прочь, и короля Белфегора с королевой Морганой, которых привели позже, — подошел к ней. Его лицо было бледным от усталости и потери крови, но его светло-голубые глаза горели ровным, ясным огнем. Он проследил за ее взглядом, остановившимся на каменной могиле Кати, и все понял без слов. Он не стал говорить банальных слов сочувствия или соболезнования. Он, как никто другой, знал, что такое горе, и что в такие моменты слова бессильны. Он просто был рядом.

— Все закончилось, Лия, — сказал он тихо, и в его голосе не было триумфа, лишь бесконечная усталость, смешанная с глубоким пониманием.

— Да, — ответила она, ее голос был глухим и безжизненным, словно она говорила из глубокого колодца. — Закончилось.

— Они ждут тебя, — сказал он, кивнув в сторону огромного, выходящего на центральную площадь балкона. — Народ. Они пришли не только ради меня. Они пришли и ради тебя. Они хотят видеть ту, чей «глас правды» разбудил их от долгого, страшного сна.

Лия медленно покачала головой. Героиня. Спасительница. Какое нелепое, фальшивое слово. Она не чувствовала себя героиней. Она чувствовала себя инструментом. Острым, эффективным, смертоносным, но всего лишь инструментом, который сделал свою работу и теперь был сломан и опустошен.

Но она знала, что он прав. Сейчас было не время для рефлексии. Сейчас было время для символов, для политики, для театра. И она, как никто другой, знала, что представление должно продолжаться, даже если у главной актрисы внутри умерло все. Она оторвала свой взгляд от могилы сестры, заставила себя расправить плечи, вдохнуть полной грудью пыльный, горький воздух победы и пошла за Люцианом.

Они вышли на широкий балкон из черного мрамора, и вид, открывшийся перед ними, был одновременно и величественным, и ужасающим. Площадь, способная вместить армию, была забита до отказа. Это было колышущееся, ревущее море людей. Люди всех мастей, всех сословий, всех рас, населявших этот адский мир. Оборванные бедняки из трущоб, чьи лица были черны от грязи и восторга, а глаза сияли надеждой. Суровые ремесленники с мозолистыми руками, сжимавшие вместо молотов трофейные мечи. Солдаты перешедших на их сторону легионов, сорвавшие со своих доспехов гербы Морганы и Арманда. Даже несколько аристократов из малых домов, чьи бледные, холеные лица выражали смесь страха и расчетливой надежды, пытавшиеся изобразить подобострастие. Они размахивали оружием, самодельными знаменами, просто оторванными от одежды тряпками. И все они смотрели вверх, на балкон, на две фигуры — темную, высокую, несокрушимую фигуру своего принца и светлую, хрупкую, почти призрачную фигуру девушки рядом с ним.