Добро пожаловать в Ад!

Глава 58

Горе было физическим. Оно было тяжелым, как свинцовое одеяло, которое накрыло ее с головой, не давая дышать. Оно было холодным, как лед, сковавшим ее сердце, превратившим его в бесчувственный камень. Оно было острым, как осколки стекла, которые, казалось, впились в каждую клеточку ее тела, причиняя неутихающую боль, но не давая ни единой капли крови. Лия не просто плакала — она умирала заново, медленно, мучительно, растворяясь в бездонной пустоте собственного отчаяния.

Она не помнила, как дошла до своей кровати. Все движения с момента ухода демона были неосознанными, механическими, словно ее тело продолжало существовать по инерции, в то время как душа уже отделилась и парила где-то далеко, над бездной. Она просто лежала, свернувшись в клубок, под тяжелым шелковым покрывалом, которое теперь казалось ей погребальным саваном. Ее взгляд был прикован к одной точке на расписанном звездами потолке, но она не видела ни звезд, ни росписи, ни теней, пляшущих от редких факелов в коридоре. Мир за пределами ее комнаты перестал существовать. Не было ни победы, ни нового королевства, ни Люциана, ни даже ненависти. Была только оглушающая, всепоглощающая правда, которую принес ей демон.

Она мертва.

Это слово, такое простое и окончательное, не укладывалось в голове. Она была здесь, она дышала, она чувствовала боль. Она видела, слышала, ощущала. Но та Лия, которая смеялась с родителями на кухне, которая спорила с профессорами на семинарах, которая мечтала о своей собственной юридической фирме, о своем будущем, о простом, понятном, земном счастье — та Лия была мертва и похоронена. Ее тело, ее привычная оболочка, ее якорь в реальности, — все это исчезло, превратилось в прах. Она была не просто пленницей, не просто изгнанницей. Она была призраком. Душой, застрявшей в чужом мире, в то время как ее физическая оболочка давно истлела в могиле где-то под холодным московским небом.

Она оплакивала не себя. Она оплакивала их. Своих родителей. Эта мысль была самой мучительной. Она представляла себе их горе, их невыносимую боль. Сначала — паника от ее исчезновения. Бесконечные звонки, лихорадочные поиски, полиция, опросы соседей, допросы друзей и коллег. Потом — страшная находка. Ее тело. Бездыханное. Без видимых причин. Врачи, полиция, заключение: остановка сердца. Трагическая, нелепая, несправедливая случайность. А потом — похороны. Она видела лицо своей матери, искаженное горем, ее безумный, стеклянный взгляд. Видела, как постарел и ссутулился ее отец, его плечи обмякли под тяжестью невыносимой потери. Они похоронили свою дочь, так и не узнав правды. Они до конца своих дней будут мучиться вопросом «почему?». «Что случилось с нашей Лией?». И от этой мысли ее собственная боль, ее собственное горе казались ничтожными, эгоистичными. Она причинила им самое страшное горе, какое только может быть. Невольно. Не зная об этом. Но от этого было не легче. Это была неподъемная тяжесть, которую ей предстояло нести, вечное бремя вины за чужое горе.

Она оплакивала свою прошлую жизнь. Все те мелочи, которые она никогда не ценила, не замечала, не думала о них. Воскресные обеды, которые казались ей рутиной. Прогулки по осеннему парку, когда под ногами шуршали золотые листья. Шум дождя за окном ее квартиры, под который так сладко спалось. Запах новых книг, который вызывал у нее предвкушение новых знаний. Бесконечные, страстные споры с преподавателями на семинарах. Нервные, изматывающие переживания перед экзаменами. Все это было таким реальным, таким осязаемым, таким своим. И все это было потеряно. Безвозвратно. Она оплакивала свои мечты. Мечту стать адвокатом, защищать невиновных, бороться за справедливость. Мечту о своей собственной семье, о детях, о простом, тихом счастье, которое она видела в глазах счастливых пар на улицах Москвы. Все это было стерто, аннулировано. Ее жизнь, ее будущее — все было украдено из-за чудовищной ошибки, из-за каприза ее эгоистичной сестры, из-за слепой, безжалостной воли мироздания.

Она провела в этом состоянии несколько дней. Дни слились в один непрерывный, серый туман. Она не ела, не пила, не разговаривала. Ее тело отказывалось подчиняться, ее разум, привыкший к работе, отключился, погрузившись в бездну отчаяния. Марта и Элис приходили к ней, приносили еду, пытались заговорить, их лица были полны тревоги и сочувствия. Но она не отвечала. Они видели ее горе, но не знали его истинной, чудовищной причины. Они думали, что это запоздалая реакция на смерть сестры, на ужасы войны, на общую усталость. Они не могли помочь, потому что не понимали масштаба ее личной трагедии.

Люциан тоже приходил. Он не стучался. Он просто входил, садился в кресло у ее кровати и просто сидел. Молча. Часами. Он не задавал вопросов. Он не пытался ее утешить или заставить говорить. Он, как никто другой, понимал, что такое горе, что такое невосполнимая потеря. Он знал, что слова здесь бессильны, что любая попытка говорить банальности будет лишь раздражать. Он просто был рядом. Его молчаливое, сильное, давящее присутствие было единственным, что не давало ей окончательно раствориться в своем отчаянии, не давало ей перейти ту последнюю черту, за которой разум погружается в безумие.

На третий день, когда она была на самом дне своей бездны, когда ей казалось, что она уже никогда не сможет выбраться, он заговорил.

— Я знаю, что произошло, — сказал он тихо. Его голос был глухим, но в нем звучала такая глубокая печаль и понимание, что она почувствовала, как внутри нее что-то дрогнуло. — Я нашел Гнилозуба. Он рассказал мне все. Он… раскаялся.
Лия медленно повернула к нему голову. Ее глаза были пустыми и безжизненными, как потухшие угли, но в их глубине забрезжил слабый, едва заметный отблеск осознания.

— Мне очень жаль, Лия, — сказал он, и его слова были не просто формулой вежливости. В них была настоящая, глубокая скорбь. — Мне жаль, что я не могу этого изменить. Это… это вне моей власти.

Он встал, подошел к окну и распахнул его. В комнату ворвался свежий, прохладный воздух, напоенный запахами жизни — цветущих садов, свежевспаханной земли, доносящихся откуда-то снизу звуков кузни и детского смеха. В тусклом свете из окна Лия увидела долину. Их долину. Дети бегали по улице, смеясь. Гномы в кузнице стучали молотами. В поле работали люди. Жизнь продолжалась, несмотря на ее личную трагедию. Жизнь, которую она сама помогла спасти.