Добрые истории из жизни

Папа

В жизни, длиною в полвздоха, не планируй ничего, кроме любви.

Джалаладдин Руми

Первым делом надо обнять. Увидеть, улыбнуться и прижаться со всей своей девичьей мощью. Припасть головой на грудь и долго вслушиваться в неровный стук сердца. Замирать от теплоты, задыхаться от любви и чувствовать, как его широкая сильная ладонь гладит меня по плечу.

«Я дома! Я приехала! Я самая счастливая дочка на свете», — об этом можно не говорить, об этом стоит промолчать, он и так всё знает. Папа готовится, выжидает дни. Дочка, внучка, зять. Надо бы постараться, надо бы ещё немножко прожить, перетерпеть, помучиться. Я знаю, о чем он думает, но молчу.

Сядем за стол, на котором столько еды, что, кажется, это не мама наготовила, а скатерть самобранку расстелила. «Я же вас хочу накормить, как вы не понимаете!», — скажет папа. И мы будем сидеть, проболтаем до самой ночи о жизни, о планах и делах насущных. Споем самые любимые песни. И ляжем глубоко за полночь, с мыслью как-хорошо-то. Как хо-ро-шо!

Утром спозаранку встанем. Пока проездим туда, сюда, разберем сумки, почистим свежую рыбу с рынка — обед. Папа пожарит рыбу с картошкой так вкусно, что пальчики оближешь, тарелку всю кусочком хлеба вымажешь и в сковородку залезешь. И всё из-за большого количество сливочного масла. «Ну, как набухает, как набухает!» — всплескивает мама руками и улыбается. «Зато вкусно, Наташ!», — заступается за готовку папа и сводит терпеливо брови. И правда, вкусно. И дело даже не в масле и не в его количестве, а душе. Ну, просто вся душа ушла на эту рыбу. Ем, как в последний раз. А папа и приговаривает: «Ешьте, дети, такой в вашей Москве не будет». И правда, не будет.

Вечером обязательные шашлыки или барбекю. Открываем бутылку коньячной самогонки, красиво переливающейся всеми оттенками коричнево-золотого. Первую — за приезд, вторую «За всё хорошее» — папин фирменный тост. Люблю его до глубины своей детской души. А детской, потому что у родителей всегда дети маленькие, хоть двадцать нам, хоть сорок с лишнем лет.

Во вторник, четверг и субботу самые тяжелые дни — папа приезжает с гемодиализа[1]. Не всегда, но ему становится плохо. Он лежит на диване, пульс высокий, давление низкое. Я звоню маме на работу и хочу кричать, но сдерживаю себя и выслушиваю, какую таблетку дать. Копаюсь в куче коробок, они падают из трясущихся рук. Меня всю пробивает злой мандраж и мелкая противная мурашка. Нахожу нужное лекарство, спешу с водой, меряю давление. Господи, только бы пронесло! «Сколько проживу, столько и проживу», — убивает своим похоронным голосом папа. Вскоре пульс выравнивается, давление приходит в норму. Папа засыпает, а я иду в свою комнату и тихо плачу возле спящей дочки. «Крепись! — говорю я себе. — Надо уметь быть счастливой, даже если у этого счастья короткое будущее».

На следующий день всё стабильно и в норме. После обеда папиным знатным наваристым борщом из томатов, мы все вместе сидим в зале и болтаем. Разговаривать с папой можно часами. Особенно слушать истории про молодость, проведенную в селе Пологое Займище Астраханской области.

Истории залихватские, сильные, добрые. Ты будто погружаешься в них головой, видишь перед собой картины минувших дней: озера, ерики, огромную рыбу по 10 килограмм. Слушаешь, забывая лишний раз моргнут, про банку с мороженным, в котором оказался один лед вместо лакомства; про порванные новые брюки по последней моде и как мать ругала; и про то, как ходили на сеансы «Волга, Волга» и надрывали животы от смеха.

И пахнет тебе в это время покосом и скошенной травой, свежим теплым хлебом бабы Маши и тонким займищным ветерком в знойный день с реки Подстепка. И хочется туда же — ловить рыбу, ходить босиком по ерикам и собирать на пятки занозы с репяхами.

За час до сна иду с дочкой гулять. Возвращаемся с уже заметно посиневшим небом, на котором выступили крапинками первые звезды. Папа с мамой сидят за домом на садовой качели. Перед ними стоит широкий пенек, на нем чайник и конфетки. Мы быстро желаем дедушки с бабушкой спокойной ночи и идем главного зевающего человека готовить ко сну. А родители продолжают сидеть, тихо раскачивают качели и с упоением провожают летний день. Разговаривают обо всем на свете, строят планы на будущее. Я выхожу на крылечко и вижу их сидящих плечом к плечу. Они в этот момент выглядят такими милыми, дружелюбными и любимыми, что мне хочется, чтобы так было всегда.   

Ничего не изменилось. Та же улица, покрытая ледяной коркой снега словно сверхпрочным брезентом, тот же дом, калитка, иногда постукивающая на ветру, ступеньки, светлая деревянная дверь. В доме тепло и уютно. И как обычно хорошо, до противного хорошо. Только мама в черном платке на кухне крепкий чай разливает по кружкам, еду на столе расставляет, накормить нас хочет, а сама не ест.

Тяжело. До исступления тяжело. На улице морозный воздух, заглатываю большими глотками. Вдохну, выдохну — легче, но только кажется. Завожу машину, прогреваю, выгоняю, едем. Теперь столько дел… Машина на переключении скоростей «тыркает», неделю назад папа поменял свечи, так мама сказала. Надо позвонить папе спросить, какие свечи… Останавливаю машину, вдыхаю, выдыхаю — кому звонить? Некому.

Напечатанный лист со свежей краской — свидетельство о смерти будто упрямая насмешка мне в лицо. Не верю! В тысячный раз не верю! Он здесь, он рядом, в моем сердце, душе, мыслях.

Говорят, на похоронах людей было много, очень много. Говорят, что машин было от самого переулка до выезда на главную дорогу. Говорят… Только самое доброе говорят. Я ничему не верю, ничего не помню. Страшный сон, да и только.