Дочь дракона и юриста. Часть 1 Когда ложь возвращается домой

Глава 9

«Месть – это палка о двух концах. И тот конец,

что в твоих руках, вполне может вырваться, ударив

по тебе же. Зато другой конец может промахнуться»

(Отчитал внучку дедушка, когда та взахлёб

фантазировала о своей страшной глупой мести)

– Мама!

Мийра убрала мокрой рукой упавшую на лоб прядь, вытянула шею, высматривая его на берегу. Лютрай нёсся к ней по пляжу песчаной косы, служившей им ванной и прачечной. Вслед за ним семенил изрядно подросший за полгода Урлик. Теперь, когда он вытягивал вверх шею, был даже на полголовы выше дружка-оборотня.

Полгода пролетели незаметно. Пронеслись на одном дыхании – хотя поначалу ей казалось, будто жизнь замерла. А как иначе, когда всё твоё рабочее расписание состоит буквально из нескольких пунктов: охота, сбор овощей, готовка, стирка, ремонт или шитьё одежды. А в промежутках сплошное безделье. Их даже ни разу по-настоящему опасные хищники не потревожили, разнообразя тягучее ленное благополучие. Лишь несколько визитов торговцев подарили возможность почувствовать, что где-то бурлит настоящая жизнь.

Ребятня летела к ней, как на крыльях. Всё соревнуются, что быстрей: две ноги или четыре? Как незаметно она привыкла к тому, что их быстрый бег на Земле назвали бы неспешной трусцой – подумалось Мийре. А семилетнего мальчика приняли бы за печальный плод неумеренного стремления родителей сделать из него атлета – настолько тот силён и поворотлив. И, к стати, понятлив – привычно отметила она факт чересчур раннего взросления в менее цивилизованном обществе, не склонном взращивать бесполезных инфантилов.

– Он плывёт! – вопил на бегу Лютрай, улыбаясь во весь свой широкий рот с превосходными крупноватыми зубами.

Его длинные густые каштановые волосы отливали на солнце красноватой медью. На Земле бы его сочли не слишком красивым, но Мийре он казался самым прекрасным ребёнком во вселенной. Может, потому, что полукровки, как она, не могли иметь детей, и малыш подарил ей шанс стать матерью. А, может, оттого, что так и есть: он самый прекрасный ребёнок во вселенной.

Она поднялась, отжала рубаху и вышла из воды на берег. Перебросила её через плечо, нагнулась и подхватила своё круглолицее солнышко на руки. Принялась зацеловывать высокий лобик, круглые щёчки.

– Я не маленький! – отбивался грозно хмурившийся проказник, щурясь смеющимися глазками-щёлками. – Я Лютрайтар!

Окончание «тар» в имени твиза означало, что он вожак стаи тариконов. Малыш прекрасно знал, что этому никогда не бывать: полукровке вождём не стать – будь он семи пядей во лбу и самым могучим исполином племени. Но детское хвастовство непобедимо: он страшно гордился тем, что его отец – само собой – самый сильный и храбрый из тариконов.

– Ты мой Лютик! – смеясь, взъерошила ему волосы Мийра.

Когда впервые назвала сына этим ласковым прозвищем, смысла инопланетного слова тот не понял. Но догадался, что это нечто несерьёзное, слабое и пригодное только для девчонок с младенцами. Обиделся! Туши свет. Пришлось успокаивать, на ходу сочинив целую легенду. Дескать, слово это с далёких-предалёких островов. Где неоместы побывали всего один раз, а после не смогли найти открытого туда пути в океане. Будто бы словом «лютый» жители острова называли самых могучих, самых отважных и самых безжалостных воинов. А «лютиками» их подрастающее поколение. Которое непременно станет лютым.

Это объяснение Лютрай принял благосклонно: он тоже будет самый-самый, когда подрастёт. Но и сейчас уже законченный лютик, ибо никого не боится, и вообще диграл. А это вам не пустячок.

– Я самый грозный Лютик! – горячо поддержал маму слишком рано заполучивший тварную изнанку маленький оборотень и упрямо повторил: – Я вождь Лютрайтар.

– Ты маленький трактор, – поддразнила его Мийра, опуская сынулю на землю.

Урлик решил, что настала его очередь понежиться, и прижался к голому тонкокожему бедру сакризии. Осторожно обнял его руками, вытянул шею и потёрся головой о предплечье: он уже знал, что может сделать тётке больно. Его когти с шипами росли, как на дрожжах, и Мамочка учила сынка пользоваться этим смертельно опасным оружием с умом.

– Не, – удивлённо таращился ребёнок, – Траком зовут сына моего дядьки. Он уже большой: ему двенадцать лет. И он со мной не играет. Знаешь, какой у него тарикон? Чёрный! – пуча глаза, торжественно оповестил он маму, дабы подчеркнуть значимость масти кузена. – В нашей семье все тариконы чёрные. Ни у кого больше таких нет. А у отца самый чёрный, – сник он, вспомнив, что у него теперь нет отца.

Потому что его тварной изнанкой стал не тарикон, а диграл. Тоже круто, но обратно в стаю ему хода нет. Тариконы не примут диграла. Да тот и не пойдёт: они все одиночки.

– Наша стая маленькая, – присев перед сыном, ласково, но твёрдо напомнила Мийра. – Но ты не один.

– У меня есть мама, – разулыбался Лютрай.

Той самой неподражаемой улыбкой, что встретишь лишь на лице счастливого ребёнка, уверенного, что его любят, как никого на свете.

– Ладно, – поднимаясь, вздохнула Мийра, – беги домой. И не вздумай залечь рядом, чтобы подглядывать. Тебя не должны увидеть, а случайности бывают всякие.

Она прекрасно знала, что отец мальчика его ищет – иначе и быть не может. И до жути боялась, что найдёт. Судя по рассказам сына, отец его очень любил. Да и мачеха не осмеливалась открыто демонстрировать ненависть. Лютик столкнулся с ней лишь тогда, когда эта стерва велела передать его людям, чтобы мерзкого пасынка тайком увезли. Тогда-то его мир и рухнул: отец не пришёл на помощь! Понятно, что вожак не знал о происходящем – его и дома-то не было. Но Лютрай затаил на него обиду – посочувствовала сыну Мийра, провожая глазами парочку неугомонных бездельников и трудолюбивых шалунов.

Она успела еще развесить на кустах рубахи и натянуть влажные штаны, когда из-за поворота излучины показалась ладья Бо́роса. Единственного торговца из тех, кто промышлял между Неомрачённой Стороной и Серыми Горами, с которым она предпочитала иметь дело. С тех пор, как они встретились впервые, этот неомест держал слово: о сбежавшей сакризии никто не узнал. Кроме её сородичей – но, тем не потребовалась помощь: сами высмотрели её с высоты. Зато нет худа без добра: теперь сакризы уверены, что она мертва. И то, что их за прошедшие полгода не разочаровали, говорило в пользу Бо́роса.