Дочь дракона и юриста. Часть 1 Когда ложь возвращается домой

Глава 12

«Если ты лучше Анастасии Петровны знаешь, чем

тебя кормить, значит, лучше неё знаешь, как мыть

полы или посуду. Чем и займёшься вместо неё»

(Пригрозил дедушка, когда нахальная пигалица

пожаловалась, что домработница заставляет её

есть кашу и не даёт больше одного куска торта)

Она проснулась в настоящей человеческой постели и с удовольствием потянулась: наконец-то! За полгода в этом мире настолько привыкла к лешачьей жизни на древе – такое ощущение, будто полжизни там провела. Тут же спохватилась: а, где ребёнок? Рядом только смятая подушка и скомковавшаяся простыня. Белоснежная, дорогая. Простой народ пользуется серой холстиной, дабы не переплачивать за её ненужное отбеливание. Сам отец спал на такой же, но для жильцов, ночевавших на втором этаже постоялого двора, держал и дорогую. Не всякий торговец согласится спать на небелёной – среди них встречаются такие спесивцы, что готовы переплачивать, лишь бы их считали важными персонами.

Для осчастливившей Хайдана Угрюмца дочери тот расстарался, сбиваясь с ног. Сам обходился грубо сколоченной лежанкой, но для неё и внука в два счёта купил у кого-то шикарную по местным меркам кровать. К счастью полутораспальную – ради двуспальной пришлось бы выворачивать косяки и выламывать камни, расширяя дверные проёмы. Целая банда грузчиков втаскивала её на заднюю часть постоялого двора, где у Хайдана всего две собственные жилые комнатки: одна другой меньше.

Когда свихнувшийся от радости отец вознамерился выбросить из той, что побольше – служившей гостиной – всю мебель, Мийра пресекла попытку разорить отеческое гнездо. тогда Угрюмец приказал мужикам выбросить всё из его спаленки – включая собственный топчан. Пообещал, что вырвет ноги каждому, кто продолжит таращиться на его девочку, и велел запихнуть новую кровать на освободившуюся жилплощадь. Которую та и заняла почти целиком.

– Всё лучшее детям, – пробормотала горячо любимая дочь, садясь и щурясь на солнце, затопившее окно-бойницу расплавленным огнём. – Ничего себе я спать.

Немудрено, что Лютрай исчез: время к полудню. А на нём долгое трудное путешествие сказалось куда меньше: поводов долго дрыхнуть никаких. Это мама сполна вкусила от радостей раба на галерах – усмехнулась Мийра и оглядела ладошки: ещё один набор трудовых мозолей в дополнение к прежним. Она всё больше походила на ту прежнюю Мирку, радости которой не сводились к нарядам и безделью. Пожалуй, быт истинной сакризии она бы не пережила – случись той оказаться чистокровкой. Тем более с таким папашей и ещё неизвестно каким мужем в придачу.

– Та-ак, – протянула засоня, оглядывая, что ей оставили на стуле, втиснутом между кроватью и стеной.

По сути, на грубом табурете с приколоченным к нему обрезком доски. Который полностью покрывало аккуратно разложенный балахон. Точь-в-точь такой же, какой был на Мийре в первую их встречу: прямоугольный и синий. С серебряной вышивкой по горловине и краям прямоугольников рукавов. Синие одежды в этом мире носили только цари, верховные жрецы и, само собой, оборотни. Откуда отец достал это ужасное царское облачение? Уму непостижимо! Однако, достал и преподнёс своей неотразимой дочери.

Поверх платья-балахона лежали свёрнутые панталоны – примитивного покроя кальсоны, которые здесь носили все поголовно. Переселенка из более продвинутого мира давно приноровилась их обрезать и ушивать, преобразуя в привычные боксеры. Но прямо сейчас придётся щеголять в традиционных кальсонах – сгребла их Мийра и принялась одеваться.

– Всё лучшее детям, – иронично повторила, натягивая тонкую нижнюю рубаху без рукавов. – И кто там мудрил над проблемой маскировки? Не помнишь? В таком платьице даже волосы прятать нет смысла.

Напялив на себя балахон и подпоясав его поясом с серебряной вышивкой, она сунула ноги в свои старые стоптанные, однако начищенные сапожки – видимо новые за ночь ей пошить не успели. Потом расчесала волосы пальцами, оставив их болтаться распущенными, и отправилась на поиски сына. В гостиной их с дедом не оказалось. Мийра подошла к небольшому портрету женщины с золотыми волосами, нарисованными реально золотой краской. Баснословно дорогой. Что лучше прочего указывало на чувства мужчины, разлучённого со своей возлюбленной. После разлуки с которой он так и не нашёл в своём сердце местечка для другой женщины.

Портрет – честно говоря – на взыскательный вкус Мийры был скверным. Живопись местных недалеко ушла от периода Архаики в искусстве Древней Греции седьмого-шестого веков до нашей эры с его чёрнофигурной и краснофигурной вазописью. На небольшой чернёной дощечке белый растрескавшийся женский профиль: остроносый и большеглазый. Лишь волосы указывали на то, что это именно сакризия. Во всём остальном изображённая женщина могла быть кем угодно.

– Он до сих пор тебя любит, мама, – прошептала Мийра с горечью.

Её печаль была искренней, хотя эта женщина не была Миркиной матерью. Но та в сознании давно слилась в единый образ с мамой Мийры. Две погибшие в разных мирах женщины, одна душа – размышляла она, топая к двери, что вела в трапезную. Как причудливо иногда человеческий мозг формирует образы и чувства – лишь бы хозяин не испытывал дискомфорт. Вот и попробуй тут не заниматься самообманом, когда тот почти не зависит от твоей воли – всё сплошь ухищрения природы, подчинённой едино закону твоего выживания. А ещё удивляются: откуда столько психов? Всё оттуда же: природа спасает их от смертельных потрясений в сумасшествии.

Так, в размышлениях о высоком, незаконная дочь Хайдана Угрюмца и его законная гордость выплыла в трапезную – все мысли о высоком моментально выветрились из головы. Морщась от вони и громких голосов, оглядела сначала стойку, затем всё остальное: отца нигде не обнаружила, зато ребёнка взглядом отыскала. И едва зубами не заскрипела. За лучшим столом у окна – который им считался, но отнюдь не являлся – разместилась троица твизов. Молодые здоровяки, употреблявшие не дешёвое тутошнее пиво, а дорогое южное вино. Заказавшие гору еды – значит, долго бегали в тварной изнанке – и завладевшие её сыном. Лютрай сидел на коленях одного из оборотней, точил огромный пряник и хохотал над отпускаемыми за столом скабрезными шуточками. Не успев до конца оценить эту картину, Мийра успела и закипеть, и выкипеть почти до дна отпущенного ей природой терпения.