дочь двух миров

Глава 13. Эмбер, Десмонд. 

Эмбер.
Три недели. Именно столько времени прошло с момента моей последней встречи с Айседорой. Три недели, в течение которых напряжение в моей жизни достигло точки кипения, разделившись на два параллельных фронта.
Первый фронт — Айседора. Она вошла в роль глубже, чем я могла предположить. Наши редкие, зашифрованные сообщения говорили о том, что «Лунный Ковенг» постепенно втягивает её в свой круг. Она посещала «ознакомительные чаепития», слушала лекции по «истории нашего рода», училась распознавать «ауры угрозы». Каждое её письмо было гвоздём в крышку моего собственного гроба: они составляли список подозреваемых, сужали круг поисков. Я была где-то в верхней части этого списка. Айседора, играя свою роль, даже подкидывала им ложные следы — странную девушку из соседнего города, недавно пропавшего охотника-одиночку. Но время работало против нас.
Второй фронт был ближе. Гораздо ближе. И имя ему — Десмонд.
После того вечера в его комнате между нами установилось странное, негласное перемирие, натянутое, как струна. Мы не говорили о том, что почти случилось. Но это «почти» висело в воздухе каждой общей комнаты, каждого случайного касания. Он не пытался повторить наскок. Вместо этого он начал осаду. Медленную, методичную, невыносимо внимательную.
Он стал появляться везде, где была я. В университетской столовой — с двумя стаканами кофе. В библиотеке — с нужной книгой, которую я искала накануне. Он научился определять мое настроение по едва заметному напряжению в плечах и либо оставлял меня в покое, либо, наоборот, нарочито нарушал тишину дурацкой шуткой, заставляя меня отвлечься. Это было… раздражающе приятно. И опасно.
Он не спрашивал, почему я иногда исчезаю на полдня. Не допытывался о моих ночных кошмарах, от которых я просыпалась в холодном поту, с рукой, уже зажатой на рукояти ножа под подушкой. Он просто приносил на утро чашку крепкого, почти чёрного чая и ставил её у моей двери. Молча. Без комментариев.
Я ненавидела эту его проницательность. Ненавидела то, как он мог одним взглядом снять слой маскировки, под которой я пряталась. И в то же время какая-то истосковавшаяся, задавленная часть моей души жадно тянулась к этому вниманию. К тому, что кто-то видит не «Эмбер» и уж тем более не «Нестер-охотницу», а просто… меня. Измученную, запутавшуюся девушку.
Именно это «просто меня» и пугало больше всего.
***
Вечер выдался особенно тяжёлым. Я вернулась с очередной рискованной вылазки — попыткой прощупать охрану вокруг одного из зданий, которое, по информации Айсе, могло быть одним из входов в штаб верховных. Попытка провалилась. Я едва увернулась от патруля крыланов, замаскированных под уличных хулиганов. Адреналин ещё гудел в крови, а руки слегка дрожали от ярости на собственную неосторожность.
В квартире было тихо. Сейбл уехал к отцу на выходные. Айне, в образе Акселя, встретила меня у порога, её умные глаза сразу оценили моё состояние. Она ткнулась мокрым носом в мою ладонь.
Я прошла на кухню, чтобы налить воды, и застыла на пороге.
Десмонд стоял у окна, спиной ко мне. Он не двигался, просто смотрел в темноту, и в его обычно такой напряжённой позе была непривычная усталость. На столе перед ним стоял почти полный стакан виски. Лёд уже растаял.
Он услышал мои шаги и медленно обернулся. Его лицо в свете кухонной люстры казалось высеченным из камня — резкие скулы, тень от длинных ресниц под глазами. Но в этих глазах не было привычной насмешки или оценки. Была просто… усталость. Такая же, как у меня.
— Хорошо погуляла? — спросил он, и его голос был низким, немного хриплым от выпитого или от молчания.
— Не очень, — честно ответила я, подходя к холодильнику. — Ты?
— Так себе.
Я налила воды, чувствуя его взгляд на своей спине. Воздух был густым, наполненным невысказанным. Мы оба были на взводе. Оба с подорванными нервами. И оба заперты в этой квартире, в этой тишине, с нашим взаимопониманием, которое было опаснее любой открытой вражды.
— Что случилось? — не удержалась я, поворачиваясь к нему и опираясь о столешницу.
Он усмехнулся, беззвучно, одним уголком рта.
— Мир — дерьмо. Люди — ещё большее дерьмо. А ты внезапно задаёшь вопросы. — Он отхлебнул из стакана. — Что с тобой случилось, Эмбер?
Вопрос повис между нами. Не «что случилось сегодня», а «что случилось с тобой» вообще. Что сделало тебя такой — вечно настороже, с глазами, в которых живёт зимняя буря?
Я опустила взгляд на свой стакан. Вода была идеально прозрачной. Как и ложь, которую я должна была сказать.
— Жизнь, — пробормотала я. — Она просто случается. И ты либо ломаешься, либо становишься твёрже.
— А ты какая? Сломанная или твёрдая?
Я подняла на него глаза.
— Я — выжившая.
Он внимательно посмотрел на меня, потом медленно кивнул, как будто получил именно тот ответ, которого ожидал.
— Знаешь, я тоже так думал о себе. Выживший. А потом понимаешь, что выживание — это не жизнь. Это просто отсрочка.
— Отсрочка перед чем?
— Перед тем, чтобы наконец позволить себе сломаться. Или… — он сделал паузу, его взгляд стал пристальным, почти физически ощутимым, — или позволить кому-то другому увидеть эти трещины.
Моё сердце пропустило удар. Это была ловушка. Красивая, глубокая, смертельно опасная. Он предлагал не утешение, а взаимное разоружение. «Покажи мне свои раны, и я покажу тебе свои». А что скрывалось под его ранами? Кто он на самом деле? Охотник, посланный следить за мной? Случайный сосед, втянутый в водоворот моей войны? Или просто такой же израненный человек, как и я, который по какой-то нелепой случайности оказался по другую сторону баррикады?
Я не знала. И это незнание сводило с ума.
— Это опасно, — тихо сказала я, не в силах отвести взгляд.
— Что? Быть человеком?
— Доверять.
Он отставил стакан и сделал шаг ко мне. Не стремительно, как тогда. Медленно, давая мне время отступить. Я не отступила.
— А кто сказал, что речь о доверии? — он остановился в полушаге. Мы были так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и запах — виски, мыла, кожи и той же усталости, что грызла меня. — Может, речь просто о том, чтобы не быть в эту секунду в одиночестве. О том, чтобы кто-то ещё видел, как этот проклятый мир давит на тебя. Без оценок. Без последствий. Только… присутствие.
Его слова нашли во мне отклик, глухой и болезненный. О, боги, как же я устала быть в одиночестве. Нести этот груз в полном молчании. Притворяться каменной, когда внутри всё было в осколках.
Я увидела, как его взгляд упал на мои губы. Время замедлилось. Шум города за окном превратился в далёкий гул. Я слышала только собственное дыхание и бешеный стук сердца — не только в груди, а где-то в висках, в кончиках пальцев.
— Десмонд… — начало срываться с моих губ предупреждение, отказ, что-то.
— Эмбер, — перебил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни требования. Была просьба. Просто просьба. — Перестань думать. Хотя бы на минуту.
И он закрыл это расстояние.
Его губы коснулись моих. Сначала осторожно, почти неуверенно, как будто проверяя, не оттолкну ли я его, не превращусь ли в лёд. А потом, когда я не отстранилась, а замерла, потрясённая простотой и сложностью этого момента, — по-другому. Твёрже. Глубже.
Это не был поцелуй из романтического фильма. В нём не было сладости или нежности. В нём была вся накопленная за эти недели ярость, недосказанность, борьба и это проклятое, мучительное взаимопонимание. Это был поцелуй-столкновение, поцелуй-капитуляция и поцелуй-вызов одновременно. Его руки поднялись, одна коснулась моей щеки, пальцы впустились в волосы у виска, другая легла на мою талию, притягивая ближе. И я… я ответила.
Я ответила, потому что устала. Потому что он был прав — в эту секунду я не хотела быть охотницей, шпионкой, сестрой, которая несёт груз ответственности. Я хотела быть просто человеком. Человеком, которого целуют в тёмной кухне, пока мир рушится за окном.
В этом поцелуе было всё: и горечь виски на его губах, и солёный привкус моих невыплаканных слёз, и металлический привкус страха, и дикий, запретный всплеск чего-то, что было похоже на жизнь. На настоящую, пульсирующую, неконтролируемую жизнь.
Мы разомкнули губы одновременно, как по сигналу. Он не отпустил меня, просто отодвинулся настолько, чтобы наши лбы соприкоснулись. Дыхание сбилось, было неровным и горячим.
В его глазах, так близко, я увидела не триумф, а то же потрясение, что бушевало во мне. И вопрос. Тот же вопрос, что висел между нами с первого дня: «Кто ты? И что мы теперь будем делать с этим?»
Я отстранилась первая. Мои пальцы дрожали. Я сжала их в кулаки, чувствуя, как реальность — жестокая, неумолимая — обрушивается обратно. Айне в соседней комнате. Айседора в логове врага. Книга, которая всё ещё была вне досягаемости. Одиннадцатая ведьма. Моя семья, которую я должна защитить.
— Я не могу, — прошептала я, и голос сорвался. — Десмонд, я не могу.
Он смотрел на меня, его лицо снова стало маской, но в глазах ещё жила та уязвимость, которую он мне только что показал.
— Не можешь что? Быть человеком? Или быть со мной?
— Всё, — горько выдохнула я. — Я не могу всё. У меня… есть обязательства. Такой уж я человек.
Я повернулась и вышла из кухни, оставив его стоять у окна с его недопитым виски и с нашим первым, и, возможно, последним поцелуем, висящим в воздухе, как приговор.
Войдя в свою комнату, я прислонилась к закрытой двери и закрыла глаза. На губах ещё горело прикосновение его губ. В носу стоял его запах. А в груди разверзалась новая, незнакомая пустота — пустота от того, что я сама только что оттолкнула.
Айне подняла голову с подушки. В её взгляде не было осуждения. Было лишь бесконечное, печальное понимание.
«Сердце — опасная роскошь в нашей профессии», — прозвучала у меня в голове безмолвная мысль.
Охота продолжалась. Но теперь в ней появилась новая цель — самой себе. Потому что эта слабость, этот порыв, этот поцелуй могли стоить мне не просто миссии. Они могли стоить мне всего.
Десмонд.
День начался с телефонного звонка от отца. Голос в трубке звучал натянуто, как струна, готовая лопнуть.
— Сынок, у меня новости. Не хорошие.
Я уже знал, что будет дальше. «Не хорошие» в лексиконе отца означало «кровавые» и «необратимые».
— Клан «Седой сосны». Всей семьей. Нашли на их ферме под Блэк-Роком. — Папа сделал паузу, и в тишине я услышал, как он закуривает. Значит, всё очень плохо. — Сделано чисто. Следов нет. Но аура… знакомая. Та самая, липкая, ядовитая.
В груди что-то тяжело и холодно опустилось. Клан «Седой сосны» — охотники второго номера, но старые союзники отца. Мы несколько раз пересекались на слётах. У старика Гранта, главы клана, оставались внуки-близнецы, лет семи. Мальчишки.
— Дети? — спросил я, уже зная ответ.
— Все, — отрубил отец одним словом, и в нём была вся бездна нашего проклятого ремесла. — Месть. Чистая месть. Они вышли на след тех, кто убил твою мать. Слишком близко подобрались. И их выкосили.
Тишина в трубке гудела. Я смотрел в стену своей комнаты, но видел не её, а поляну из детства, залитую другим, алым светом, и мамин шарф, развевающийся на ветру… а потом просто лежащий в грязи.
— Что посоветуешь? — спросил я, и мой голос прозвучал чужим, ровным, вымороженным.
— Будь начеку. Лачитта кишит ими. Если они решили зачищать следы так масштабно, значит, пахнет жареным. Возможно, готовится что-то большое. Твоя задача — не геройствовать. Наблюдать. Искать слабые места. И… присматривай за братом. Он слишком мягок для этого ада.
— Понял.
— И, сынок… — голос отца внезапно сломался, став на миг просто усталым, старым голосом человека, а не командира клана. — Не дай им забрать ещё кого-то. Ничего не предпринимай в одиночку. Держись с Сейблом.
Связь прервалась. Я ещё долго сидел, сжимая телефон в руке, пока корпус не затрещал. Гнев был старым, знакомым, согревающим изнутри ядом. Но под ним — леденящая пустота. Очередная семья. Очередные дети. И мы, охотники, как всегда, на шаг позади. Как всегда, хороним своих и клянёмся отомстить по кругу, который, кажется, не имеет конца.
***
Весь день в университете прошёл в этом тумане ярости и бессилия. Я видел их повсюду — ведьм. В толпе студентов, в кафе напротив, в преподавателе, слишком внимательно смотрящем на Эмбер. Каждый смех казался издевкой, каждый взгляд — вызовом. Я ждал. Ждал, когда она появится. Эмбер.
Она была моим громоотводом. Моей загадкой. Единственным, что вырывало меня из этого порочного круга мыслей о смерти. Когда я смотрел на неё, я не думал о клане «Седой сосны». Я думал о том, что скрывается за её зелёными глазами-озёрами. Почему в них иногда промелькивает та же холодная ярость, что живёт во мне? Почему её плечи так напряжены, будто она постоянно несёт невидимый груз? Кто она, чёрт возьми, такая?
А потом она пришла сегодня. И я увидел. Увидел ту же самую усталость от мира, ту же внутреннюю дрожь от только что пережитой опасности (я был уверен, что она была в опасности — она пахла улицей, адреналином и чем-то едким, как дым после выстрела). Она стояла на пороге кухни, бледная, красивая и разбитая, и в этот миг она не была ни охотницей, ни ведьмой, ни кем бы там ни была. Она была просто девушкой, которой тоже было больно.
И что-то во мне сорвалось с цепи. Не желание. Не страсть в обычном смысле. Это была жажда. Жажда подтвердить, что я ещё жив. Что кто-то ещё в этом аду жив и чувствует то же самое. Жажда разбить эту хрустальную стену одиночества, которую мы оба выстроили. Накричать на неё: «Я вижу тебя! Вижу, как тебя ломает! И меня тоже! Давай же перестанем притворяться, хотя бы на секунду!»
Но я не закричал. Я подошёл. И когда она не отступила, когда в её глазах прочёл не страх, а то же самое измождённое признание, я поцеловал её.