дочь двух миров

Глава 14. Десмонд, Нестер (Эмбер).

Десмонд.
Её губы были прохладными и солёными. От слёз? От дождя? Неважно. В первый миг это было падением в бездну. Падением, которого я жаждал. В нём не было нежности. Было землетрясение. Столкновение двух тектонических плит — её боли и моей. Горечь моей потери и её тайн смешались в один коктейль, от которого кружилась голова и перехватывало дыхание.
Она ответила. О, боги, она ответила. Не сразу. Была доля секунды оцепенения, шока. А потом… потом её губы сдвинулись под моими. Её рука неуверенно коснулась моего плеча, не отталкивая, а цепляясь, будто ища опоры в этом падении. И в этом едва уловимом движении было больше откровения, чем во всех её словах. Она тоже сломлена. Она тоже тонет.
Я углубил поцелуй, теряя остатки контроля. Одна рука в её волосах, другая на её талии, чувствуя под тонкой тканью худи напряжение каждой мышцы. Я хотел стереть это напряжение. Растопить этот лёд. Я хотел, чтобы она на миг перестала быть загадкой, кошмаром, соседкой. Я хотел, чтобы она была просто Эмбер. Девушкой в моих руках, которая отвечает на мой поцелуй в тёмной кухне, пока мир за окном горит и разваливается на части.
В этом не было ничего сладкого. Это был поцелуй-битва, поцелуй-исповедь, поцелуй-последнее пристанище. В нём были все невысказанные вопросы, все немые крики, вся накопленная за месяцы ярость и тоска. И он был ужасающе, ослепляюще настоящим.
Мы оторвались одновременно. Я прижал её лоб к своему, глаза закрыты, дыхание сбитое, общее. В этот миг не было имён, прошлого, долга. Было только «здесь» и «сейчас». И огонь, безумный, очищающий огонь, пожирающий всё на своём пути.
А потом она сказала: «Я не могу».
И отстранилась.
Словно ледяной водой окатило. Реальность ворвалась обратно со всем своим грузом: запах виски, холод столешницы под моей ладонью, тиканье часов, вой далёкой сирены за окном. И её лицо — прекрасное, бледное, с глазами, в которых бушевала настоящая буря. Боль. Страх. Неотвратимость.
«У меня… есть обязательства».
Это прозвучало как приговор. Мне. Себе. Этому мимолётному мосту, который мы только что построили между нашими личными адскими кругами.
Она повернулась и ушла. Быстро, без оглядки. Дверь в её комнату закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Я остался стоять у окна. В руке бесцельно сжимался стакан с растаявшим льдом. На губах ещё горело её прикосновение — призрак, насмешка, обещание.
«Обязательства».
Я фыркнул, горько и тихо. О, я знал об обязательствах. О долге, который весит больше, чем собственная жизнь. О мести, которая становится смыслом существования. Я видел это в её глазах с первого дня. Она была солдатом в своей войне, как и я — в своей.
Вопрос был в одном: на чьей мы стороне? Войны ведьм и охотников редко оставляют место для нейтралитета. А если, она окажется не человеком а ведьмой? А если наши войны окажутся по разные стороны баррикады?..
Я допил виски, ощущая, как жгучая жидкость не греет, а лишь подчёркивает внутренний холод. За окном Лачитта-ди-Магоне сияла ночными огнями, храня свои кровавые тайны. Где-то там бродил ведьма или ведьмак, уничтоживший семью Грантов. Где-то там моя тень соседки что-то замышляла. А здесь, в этой пустой кухне, я держал в памяти вкус её губ и сжимал кулак от бессилия.
Она была права. Быть человеком — опасно. Доверять — смертельно. Но в тот миг, когда наши губы соприкоснулись, я, кажется, впервые за долгие годы почувствовал себя не охотником, не сыном, не братом. Просто человеком. Сломанным, злым, но живым.
И теперь этот кусочек жизни, этот обжигающий незаконный шанс, приходилось хоронить. Ради обязательств. Ради войн, которые мы не начинали, но обязаны были закончить.
Я поставил стакан в раковину. Звук стекла о металл прозвучал неожиданно громко в тишине.
Охота продолжалась. Но теперь в ней появилась новая, самая опасная дичь — собственная слабость. И я должен был убить её в себе первым. Потому что следующий поцелуй (если он когда-нибудь случится), может стоить нам обоим жизни.
***
Я физически болен. Это не метафора. Я просыпаюсь с этой болью — тупым, сосущим ощущением под грудной костью, как будто кто-то выжег там полость раскалённым железом и оставил пустоту. Пустоту, которую заполняет только мысль о ней.
Любовь. Какое дурацкое, дешёвое слово. Оно не подходит для того ада, в который я попал. Это не крылья за спиной. Это тяжёлые, мокрые цепи на лодыжках, которые тащу за собой каждый миг. Я влюбился. В девушку с зелёными глазами, цвета оливки и с лицом, на котором живёт вечная усталость. В Эмбер.
И это конец. Потому что она — крепость. Неприступная. Молчаливая. Я стою у её стен, и подъёмный мост никогда не опустится. Я знаю это в самой глубине того, что раньше называлось моей душой.
После того поцелуя… Боги, этот поцелуй. Я проживаю его заново каждую ночь. Её губы, прохладные и солёные. Мгновение, когда она замерла, а потом… потом ответила. В этом ответе был не порыв, не страсть. Это было падение. Падение двух людей, которые слишком долго держались на краю. И потом её «не могу». Оно прозвучало не как отказ, а как приговор. Себе. Мне. Нам.
Теперь мы — призраки в одной квартире. Мы говорим «привет» и «пока». Иногда делим ужин. Я готовлю кофе и ставлю её кружку рядом с её ноутбуком. Она кивает, не глядя. Её «спасибо» — это звук, который режет мне горло. Потому что за ним — ничего. Стена.
Я стал одержим мелочами. Заметил, что она сначала дует на чай, даже когда он уже остыл. Что когда она думает, её левая бровь чуть-чуть приподнимается. Что по утрам её волосы пахнут вишней, а вечером — дождём и чем-то горьким, как дым. Я собираю эти детали, как сумасшедший коллекционер, и складываю их в копилку своего безумия. Они — всё, что у меня есть от неё.
Я делаю дурацкие, жалкие вещи. Покупаю те мандарины, что она любит. Подсовываю новую зарядку, когда вижу, что её старая трещит по шву. Оставляю чай у её двери, когда слышу ночью приглушённые звуки, похожие на плач. Я не надеюсь ни на что. Я просто не могу иначе. Это моя единственная форма молитвы в этом аду.
Ревность — ещё один яд в моей крови. Я ревную к Сейблу, потому что он может болтать с ней о ерунде, и она улыбается ему этой своей уставшей, но настоящей улыбкой. Ревную к той её сестре, которая приходит и уводит её в комнату, за закрытую дверь, где они говорят о чём-то важном, о чём-то, что меняет выражение её лица. Ревную даже к её собаке, этому чёртову джек-расселу, которому позволено касаться её, класть голову ей на колени, видеть её без всех этих масок.
Вчера я застал её спящей на стуле. Ноутбук на столе погас. Аксель свернулась калачиком у нее на коленях, приоткрыв один глаз, когда я вошёл. Она спала, и её лицо наконец расслабилось. Все морщинки, заботы разгладились. Она выглядела так беззащитно. У меня перехватило дыхание. Я стоял и смотрел, как бьётся пульс у неё на шее, как её губы чуть шевелятся во сне. Я хотел прикоснуться. Хоть к чему-то. К её руке. К волосам. Но я боялся. Боялся, что она проснётся и в её глазах снова будет эта ледяная стена. Я предпочёл тишину её сна. Накинул на неё свой свитер и сбежал, как вор.
В своей комнате я сел на пол, прислонившись к двери, и просто сидел. В голове гудело. Кто я? Что со мной стало? Я — охотник. Я видел смерть. Я сам сеял её. Я должен быть твёрдым, как кремень, холодным, как сталь. А вместо этого я разваливаюсь на части из-за девушки, которая даже не смотрит на меня.
Я люблю её. Это факт, простой и безрадостный, как гранитная плита. Я люблю её молчание, её боль, её недосягаемость. Люблю так, что это съедает меня изнутри, оставляя только пустую оболочку, которая механически выполняет свои обязанности, пока внутри бушует это тихое, безнадёжное безумие.
Иногда я ловлю её взгляд на себе. На долю секунды. В нём нет ненависти. Нет даже отвращения. Там… усталость. И что-то ещё. Что-то похожее на… понимание. Как будто она видит мою боль и признаёт её. Но это не помогает. От этого только хуже. Потому что если она видит и понимает, но всё равно держит эту стену… значит, я потерян навсегда.
Я научился жить с этой болью. Она стала моим новым пульсом. Моим дыханием. Я ношу её с собой, как невидимое клеймо. И в самой глубине этого отчаяния, как больное утешение, живёт одна мысль: по крайней мере, я ещё могу чувствовать так. По крайней мере, она доказала мне, что я не совсем ещё мёртв. Даже если эта жизнь — всего лишь агония любви к призраку за стеной.
Эмбер.
Я вижу его боль. Она висит на нём, как тяжёлый, мокрый плащ. Он думает, что скрывает её за своей привычной хмурой маской, но я научилась читать его. По тому, как он замирает, когда я вхожу в комнату. По тому, как его взгляд ищет меня, а потом поспешно отскакивает, будто обжёгшись. По этим дурацким, молчаливым подношениям: мандарины, чай, починенный кран.
Он влюбился. В меня. И это самая большая несправедливость, которую я когда-либо совершала, даже не желая того.
Каждый его взгляд — это удар. Нежный и жестокий одновременно. Потому что в нём нет подозрения, нет расчёта. Только чистая, беззащитная, обречённая надежда. Он смотрит на меня, как на спасение. А я — его тюрьма. Я — ледяной берег, к которому он пытается пристать, не зная, что подо льдом — бездна, которая поглотит его с головой.
После того поцелуя… я стараюсь не думать о нём. Но тело помнит. Губы помнят. Помнят не его настойчивость, а тот миг, когда я позволила себе рухнуть. Когда его боль на секунду стала моей болью, и в этом соединении было что-то такое древнее и простое, что я чуть не заплакала. Именно поэтому я сказала «не могу». Потому что «могу» означало бы дать ему надежду. Втянуть его в мой водоворот. А он заслуживает большего. Он заслуживает девушку, которая придёт с ним на свидание в кино, будет ссориться из-за немытой посуды, засыпать у него на плече под дурацкие сериалы. Не ту, что носит в кармане клинок и считает дни до того, как, возможно, придётся убить или быть убитой.
Я стараюсь быть холоднее. Отстранённее. Отвечаю односложно, избегаю оставаться с ним наедине. Но наша квартира слишком мала. Его присутствие стало для меня таким же постоянным, как шум города за окном. И так же, как этот шум, когда он внезапно стихает, его отсутствие оглушает.
Айне всё видит. Она лежит у моих ног в облике собаки, а её умные глаза смотрят на меня с безмолвным укором.
«Он страдает», — как будто говорит её взгляд.
«А я — нет?» — мысленно огрызаюсь я. Но это неправда. Я страдаю иначе. От вины. От страха, что однажды моя броня треснет, и я сделаю что-нибудь ещё более глупое, чем тот поцелуй. От ужасного, подлого сожаления о том, что я не могу быть той обычной девушкой, в которую он влюбился.
Однажды я заснула на кухне. Проснулась от того, что мне было тепло. На мне лежал его свитер. Он пах им — лесом, мылом, чем-то тёплым и мужским. И отчаянием. Я сидела, не двигаясь, прижавшись лицом к мягкой ткани, и в глазах стояли предательские слёзы. Потом я услышала тихий щелчок его двери. Он ушёл, не дожидаясь, пока я проснусь. Потому что не хотел встречи. Потому что боялся моего взгляда.
Именно это и разбивает меня вдребезги. Его осторожность. Его самоуничижение. Он, который кажется таким сильным, такой каменной глыбой, — тает на моих глазах, и я не могу ничего сделать. Не могу протянуть руку. Не могу сказать: «Всё в порядке, я здесь».
Потому что я не «здесь». Я там, в другом мире, полном крови, клятв и призраков. И если я потяну его за собой, он сгорит в моём пламени. Мне остаётся только наблюдать. Наблюдать, как он мучается. И мучаться самой, зная, что я — причина его боли.
Иногда, в редкие секунды, когда наша защита даёт сбой, наши взгляды встречаются. Не на долю секунды, а на целую вечность. И в его глазах я вижу не вопрос, не просьбу. Я вижу… принятие. Как будто он уже смирился со своей участью. Смирился с тем, чтобы любить меня вот так — безответно, на расстоянии, с болью в груди. И это принятие страшнее любой ярости. Потому что оно делает его сильнее меня. Он нашёл способ любить даже в этом аду. А я только и могу, что отступать и хоронить свои чувства всё глубже.
Я ношу его боль в себе, как второе сердце. Оно бьётся в унисон с моим, напоминая о цене моего одиночества. Он стал моей тихой трагедией. Моей невозможной любовью, которую я даже не имею права назвать любовью. Мы — два корабля, запертых в одной бутылке, обречённых видеть друг друга, но никогда не прикоснуться, чтобы не разбить хрупкое стекло и не утонуть в ледяной воде, что плещется за его пределами.