дочь двух миров

Глава 15. Десмонд, Нестер (Эмбер).

Десмонд.
Я стоял у плиты, переворачивая яичницу, и каждая секунда была тикающей бомбой. Эмбер сидела за кухонным столом, в трёх шагах от меня, уткнувшись в экран телефона. Между нами висел не воздух, а плотный, вязкий клей из всего несказанного.
Я слышал, как она перелистывает страницу на экране. Её дыхание — ровное, нарочито спокойное. Я знал это дыхание. Оно было таким же, как у меня самого в засаде, когда нужно было замереть и не выдать себя. Она пряталась. От меня. В нашей же квартире.
Моя рука с лопаткой дрогнула, и желток одного яйца лопнул, растёкся по сковороде жёлтой слезой. Чёрт.
— Всё нормально? — её голос донёсся со стола. Без интонации. Просто констатация звука.
— Отлично, — процедил я, снимая сковороду с огня. Голос прозвучал резче, чем нужно.
Я разложил яичницу по двум тарелкам, её и свою, и понёс к столу. Этот ритуал мы установили неделю назад — молчаливые завтраки, будто пытаясь доказать себе, что можем сосуществовать мирно. Получалось отвратительно.
Поставив тарелку перед ней, я невольно задержал взгляд на её руках. Они лежали на столе по обе стороны от телефона, ладонями вниз. Пальцы были идеально прямыми, но суставы побелели от напряжения. Она тоже всё слышала. Чувствовала. И так же, как я, изображала ледяное спокойствие.
Я сел напротив. Звук стула был оглушительным в тишине. Мы начали есть. Звук вилки о фарфор резал слух.
Я поднял глаза и поймал её взгляд. Она смотрела не на меня, а куда-то в пространство над моим плечом, но взгляд был остекленевшим, невидящим. Она была здесь, но её мыслями — за тысячу миль. В своём логове. Со своими ведьмами и планами. И эта мысль вызвала во мне волну такой острой, животной ревности и обиды, что я едва не сжал вилку в комок.
Я хотел закричать: «Вернись! Хотя бы сюда, на эту проклятую кухню! Посмотри на меня! Скажи что-нибудь! Обругай! Только не молчи!»
Но я молчал. Жевал безвкусную яичницу, чувствуя, как комок непроглоченной пищи встаёт у меня в горле. Моя собственная тарелка была наполнена не едой, а этой гнетущей, унизительной немотой. Я был в ловушке. В ловушке своей квартиры, своих чувств и её непробиваемой стены.
Вдруг её телефон завибрировал, заскользив по столу. Она вздрогнула, словно от выстрела, и схватила его так быстро, что это выдало весь её внутренний трепет. Взгляд метнулся к экрану, и по её лицу пробежала тень — тревога? Страх? Надежда? Я не смог разобрать. Но я увидел, как мгновенно, ещё до того как она прочитала сообщение, всё её существо нацелилось, собралось. Это было важно. Важнее нашего завтрака. Важнее моего мучительного присутствия.
— Мне надо отойти, — сказала она, вставая. Голос был ровным, но в нём прозвучала та же сталь, что была в её пальцах. Она даже не допила чай.
— Айсе? — спросил я, и сам удивился хрипоте в своём голосе.
Она замерла на полпути к своей комнате, держась за косяк. Спиной ко мне.
— Да, — ответила она после паузы. Правда? Ложь? Неважно. Это был предлог. Дверь, в которую она могла выскользнуть из этой невыносимой ситуации.
Я сидел и смотрел, как она исчезает в коридоре, оставляя на столе почти полную тарелку и этот давящий, невысказанный груз нашей общей агонии. Спустя мгновение дверь её комнаты тихо закрылась.
Я остался один. С двумя тарелками остывающей яичницы, с гулом тишины в ушах и с болью, которая наконец вырвалась наружу, сковав грудь тисками. Я уронил голову на руки. Дышал тяжело, через силу. Всё во мне кричало от бессилия. Я мог сражаться с ведьмами. Мог выдерживать пытки. Но эта тихая, ежедневная пытка совместным одиночеством, этим вежливым, смертельным отдалением — она ломала меня по кусочкам. И не было ни врага, на которого можно было бы обрушить ярость, ни надежды на перемирие. Был только бесконечный день за днём, завтрак за завтраком, в которых мы медленно истаивали друг для друга, оставаясь при этом так мучительно близко.
Эмбер.
Дверь комнаты закрылась за мной с тихим, но окончательным щелчком. Я прислонилась к ней спиной, выронив телефон на ковёр. Сообщение было от Айсе — ничего срочного, просто подтверждение встречи. Но оно стало спасительным якорем, за который можно было ухватиться, чтобы не утонуть там, на кухне.
Мои руки дрожали. Я сжала их в кулаки, прижала ко рту, чтобы заглушить предательский стон. Каждая мышца была напряжена до боли, будто я только что вышла из боя. А ведь всё, что я делала, — это сидела и ела яичницу. Сидела напротив него.
Боже, этот взгляд. Пустой и полный одновременно. Он не обвинял. Он просто… страдал. И каждую секунду я чувствовала, как его боль, словно излучение, проникает сквозь мою кожу, вливается прямо в вены, смешиваясь с моей собственной. Это было невыносимо. Хуже любого допроса. Потому что на допросе враг пытается сломать тебя. А он… он просто был. И своим молчаливым присутствием, каждой линией своего сгорбленного плеча, каждым неловким движением руки он выставлял напоказ свою рану. Рану, которую нанесла я.
Я слышала, как он уронил вилку. Слышала этот подавленный, тяжёлый вздох, когда я вышла. Он всё ещё сидел там. Один. Со своей холодной едой и с этой вселенской пустотой, которую я ему оставила.
Я медленно сползла по двери на пол, обхватив колени. В груди что-то рвалось на части. Вина? Да. Но не только. Это было отчаяние пленника, который видит другого пленника в соседней камере. Мы могли бы поддерживать друг друга сквозь решётку. Шёпотом делиться надеждой. Но моя решётка была из другого металла — из долга и лжи. И чтобы не заставить его надеяться напрасно, чтобы не сделать его боль ещё страшнее в будущем, я вынуждена была отодвигаться в самый тёмный угол своей клетки и притворяться, что его не существует.
Но он существовал. Каждым своим вздохом. Каждым взглядом, полным немого вопроса «почему?». И моё сердце, которое я так тщательно замуровывала в лёд, отвечало на этот вопрос тихим, кровоточащим «потому что я должна».
Я закрыла глаза, но перед ними стояла не карта города или лицо ведьмы. Стоял он. Сидящий за столом, с опущенными плечами, с лицом, на котором читалась вся тяжесть мира. Моего мира. Мира, в который я его втянула, просто появившись на пороге.
Снаружи, за дверью, послышались звуки — он встал, отнёс тарелки к раковине. Вода побежала. Обычные, бытовые звуки. От них хотелось закричать. Потому что за ними не было жизни. За ними была лишь бесконечная, изматывающая процедура поддержания видимости нормальности в доме, который стал полем самой странной и мучительной битвы — битвы двух людей, которые слишком много чувствовали и поэтому не могли сказать ни слова.
***
Вечер затянулся в тягучую, нервную паутину. После того утреннего завтрака я чувствовала себя так, будто прошла через крошечную, но изнурительную битву. Тело помнило каждое напряжение мышц, каждый подавленный вздох. Айне, приняв наконец человеческий облик, сидела на краю моей кровати, свернувшись калачиком, и смотрела на меня внимательным, неумолимым взглядом.
— Ты не можешь так продолжать, — сказала она тихо. — Ты разорёшься на части. Он разорётся. И всё рухнет в самый неподходящий момент.
— Я знаю, — ответила я, глядя в потолок. Голос звучал глухо. — Но что я могу сделать? Признаться ему? «Привет, я охотница на ведьм, мои родители убиты, я здесь, чтобы выкрасть книгу и устроить геноцид, а заодно, может быть, воскресить семью. Не помешаю?»
Айне фыркнула.
— Преувеличение. Но суть ты передала. Однако есть и другой путь. Не раскрывая всего. Дать ему… контекст. Без деталей. Чтобы он перестал видеть в тебе капризную соседку и увидел солдата. Солдата, у которого нет права на личную жизнь.
— И что это изменит?
— Это изменит его боль. Сейчас он страдает от непонимания, от чувства, что его отвергают без причины. Если он поймёт, что причина есть, и она больше его… боль может стать иной. Менее личной. Более… уважительной. Это не облегчит его чувства, но может дать ему точку опоры. Осознанный выбор — отступить, не теряя лица.
Я задумалась. В её словах была жестокая логика. Держать его в неведении было жестоко, по-детски. Это была пытка без объяснения правил. Может, если он узнает, что правила существуют, и они смертельно серьёзны, ему будет проще смириться? Проще отойти?
Но риск… Если я скажу хоть слово, я втяну его в свою орбиту по-настоящему. Даже если он отступит, он уже будет знать. И станет мишенью.
— Слишком опасно, — пробормотала я.
— Более опасно, чем его немое, растущее отчаяние? — парировала Айне. — Он чувствует неладное. Рано или поздно он начнёт копать сам. И найдёт. Лучше ты проконтролируешь поток информации, чем он наткнётся на правду в самый неподходящий момент.
Она была права. Как всегда. Я слишком долго пряталась за ширмой «Эмбер», надеясь, что этого хватит. Но его проникновенный, цепкий взгляд разъедал эту ширму с каждым днём. Нужно было укреплять оборону. Но не новой ложью, а частичной правдой. Правдой-щитом.
— Хорошо, — вздохнула я. — Но только я. И… только факты, без имён, без деталей.
Айне удовлетворенно кивнула.
***
Около полуночи я вышла на кухню за водой. Я знала, что он не спит. Свет щелочкой пробивался из-под его двери, и я слышала приглушённые шаги. Не ворочается в постели. Ходит. Как зверь в клетке.
Я налила стакан, собираясь быстро ретироваться, но остановилась. Сердце колотилось где-то в горле. Сейчас. Сделай это сейчас.
Я подошла к его двери и тихо постучала костяшками пальцев.
Шаги за дверью замерли. Молчание длилось так долго, что я уже собралась уходить. Потом щёлкнул замок.
Он стоял в проёме, в простых спортивных штанах и футболке, волосы всклокочены. В руках он сжимал книгу, но по его лицу было видно — он не читал. Его глаза, тёмные и глубокие в тени, встретились с моими. В них не было ожидания. Была лишь усталая настороженность, как у человека, привыкшего к ударам.
— Эмбер? — его голос был хриплым от молчания.
— Можно поговорить? — спросила я, и мои собственные слова прозвучали неузнаваемо тихо.
Он молча отступил, пропуская меня внутрь. Его комната была аскетичной, почти как моя. Постель не заправлена, на столе ноутбук и стопка таких же безликих книг. Воздух пахло им — лесом, мылом, и чем-то ещё, тёплым и напряжённым.
Я села на единственный свободный стул у стола. Он остался стоять, прислонившись к притолоке, скрестив руки на груди. Защитная поза. Или поза ожидания удара.
Тишина снова натянулась между нами. Я смотрела на свои руки, сцепленные на коленях. С чего начать? Как найти слова для чего-то, что годами жило только внутри, в кромешной тьме?
— Ты прав, — наконец сказала я, не поднимая головы. — Я не та, за кого себя выдаю.
Он не ответил. Просто ждал. Его молчание давило сильнее любых вопросов.
— Я здесь не для учёбы, — продолжила я, заставляя каждый звук проходить сквозь ком в горле. — Я здесь по долгу. Семейному долгу. Который… важнее меня самой. Важнее всего.
Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня непроницаемо, но в глубине его взгляда что-то дрогнуло — не удивление, а скорее подтверждение догадки.
— Меня преследуют, — выговорила я, и впервые за долгое время это прозвучало не как слабость, а как факт, холодный и тяжёлый, как камень. — Не люди. Не полиция. Сущности. Те, кому… моя семья что-то должна. Долг крови. Они убили моих родителей, когда я была подростком. И теперь придут за мной. За моей семьей. И за теми, кто будет рядом со мной.
Я сделала паузу, давая словам осесть. Его лицо не изменилось, но я увидела, как напряглись мышцы его челюсти. Он всё понял. Не детали, но суть — опасность, смерть, бегство.
— Вот почему я отдаляюсь, — голос мой наконец обрёл твёрдость, ту самую сталь, что была у меня в бою. — Это не ты. Это… карантин. Ты попал в зону заражения, просто сняв здесь комнату. И единственный способ защитить тебя — держать на расстоянии. Чтобы они не увидели в тебе слабость. Чтобы не использовали тебя против меня. Или просто не убили, чтобы добраться до меня.
В комнате повисла гробовая тишина. Он медленно выпрямился, разжал скрещённые руки. Его взгляд стал пристальным, аналитическим. Охотничьим. Он оценивал не мои чувства, а угрозу. Ситуацию. Это был тот самый сдвиг, о котором говорила Айне.
— Кто «они»? — спросил он наконец. Голос был низким, ровным, без прежней хрипоты отчаяния.
— Не могу сказать. Знание сделает тебя мишенью в их глазах. Сейчас ты для них… случайный человек. Шум. Если ты узнаешь их имена, ты станешь свидетелем. А свидетелей устраняют.
Он кивнул, как будто это была разумная тактика. Потом провёл рукой по лицу.
— И твой «долг»? Он здесь, в Лачитте?
— Часть его. Я должна найти кое-что. И… устранить угрозу. Навсегда. — Я встала, чувствуя, как ноги подкашиваются, но держась прямо. — Вот и всё, что я могу сказать. Я не прошу понимания. Не прошу помощи. Я… предупреждаю. Ты в опасности, просто находясь рядом. И если ты хоть немного ценишь свою жизнь… тебе стоит отдалиться. По-настоящему. Переехать или… по крайне мере просто прервать контакт. Это не я отвергаю тебя, Десмонд. Это я отгоняю тебя от края пропасти, в которой нахожусь сама.
Я закончила. Воздух казался выжженным. Я только что взяла нашу мучительную, личную драму и перевела её в плоскость выживания. Сделала его боль не эмоциональной, а экзистенциальной. Это было жестоко. Но, возможно, это была единственная честная жестокость, на которую я была способна.
Он долго смотрел на меня. Его лицо было нечитаемо. Потом он медленно, очень медленно, покачал головой.
— Слишком поздно, — сказал он просто.
— Что? — не поняла я.
— Слишком поздно отдаляться. Если они уже видели нас вместе, если следили за тобой сюда… моя судьба уже решена, не так ли? Я либо шум, либо свидетель. И если я стану свидетелем, узнав больше… по крайней мере, я буду знать, за что меня убьют.
В его словах не было бравады. Была та же леденящая, уставшая решимость, что жила во мне. Он принимал правила игры. Жестокие, несправедливые, но правила.
— Ты не понимаешь… — начала я, но он перебил.
— Понимаю. Понимаю, что такое долг, который важнее тебя. Понимаю, что такое потеря семьи. — Он сделал шаг вперёд, и теперь между нами было не больше метра. — Ты предлагаешь мне спастись бегством. Но я уже в этой войне, Эмбер. Даже не зная имён врага. И если я обречён быть в ней… я предпочитаю знать, на чьей я стороне. И с кем держу линию обороны.
Он не просил быть с ним. Он предлагал быть рядом. Как солдат рядом с солдатом. Без требований, без надежды на большее. Просто два одиноких острова в одном бурном, враждебном море.
Это было не то, чего я хотела. Это было в тысячу раз страшнее. Потому что теперь я была ответственна не только за его чувства, но и за его жизнь. И отступать ему было некуда. Мы стояли друг напротив друга в его полумрачной комнате, и пропасть между нами никуда не делась. Она просто наполнилась новым смыслом — не личным, а стратегическим. И от этого наша тихая агония стала только тяжелее, только невыносимее. Потому что теперь в ней не было места даже иллюзии выбора.