дочь двух миров

Глава 16. Нестер (Эмбер).

Тишина после его слов была густой, как смола. Она не просто висела в воздухе — она давила, заставляя каждую клетку моего тела осознавать произошедший сдвиг. Он не отступил. Он не испугался. Он… перестроил фронт. И теперь его тёмные глаза, устремлённые на меня, требовали не объяснения чувств, а военной сводки.
«Слишком поздно», — сказал он. И я вдруг поняла, что он абсолютно прав. Отпустив его сейчас, я лишь брошу в мир ещё одного человека, помеченного невидимой меткой. Меткой моего внимания. Если за мной следят так плотно, как я думаю, то его связь со мной уже не случайность в их глазах. Она — фактор. А факторы либо изучают, либо устраняют.
Я всё ещё стояла, опираясь о спинку стула, пытаясь переварить этот новый, леденящий поворот. А он медленно подошёл к своему столу, отодвинул ноутбук и сел на его край. Поза была расслабленной, но в каждой линии его тела читалась готовность. Не к нападению. К обороне. К принятию удара.
— Ты сказала про долг, — начал он, и его голос прозвучал удивительно спокойно, почти методично. — Про семью. Про то, что тебя преследуют. — Он сделал паузу, его взгляд стал острым, сканирующим. — Мне нужно кое-что сказать. Чтобы ты знала, кто я. И почему твои секреты… они, возможно, не так уж безопасны со мной.
Он выдохнул, и в его глазах промелькнула тень старой, закоренелой боли.
— Мою мать убили. Не бандиты. Не болезнь. Её убили существа, которые носят человеческие лица, но людьми не являются. Моя сестра нашла её… на лесной поляне. Ее лицо было искаженно ужасом. В воздухе пахло озоном и чем-то сладким, гнилым. Потом она сказала только одно: «Это работа ведьм. Тёмных ведьм».
Слово повисло в комнате, холодное и отточенное, как лезвие.
— Мой отец — охотник. Я — охотник. Сейбл… он учится. Мы — семья, которая веками охотится на тёмных ведьм. На тех, кто использует свою силу для убийств, пыток, разрушения. Мы с братом приехали в Лачитту, потому что это гнездо. Потому что где-то здесь верховные, которые отдают приказы. И где-то здесь тот, кто убил мою мать.
«Охотник»…
Мысль пронзила сознание, острая и ясная. Так вот кто он. Не просто подозрительный сосед. Он – один из нас. Но он не знает, что я тоже из братства. Инстинкт сжал кулак, мысленно ощупывая контур клинка под одеждой. Мы теперь? Враги? Союзники? Соперники?
Он увидел напряжение в моих плечах. Увидел и… усмехнулся. Без злобы. С какой-то горькой усталостью.
— Расслабься. Я не собираюсь тебя трогать. Потому что я присматривался к тебе все эти недели. И пришёл к выводу, что ты — не моя цель.
Я не проронила ни звука, позволяя ему строить свою версию.
— Ты скрываешься, — продолжил он. — Ты настороже. Ты чуешь опасность, которая не видна обычным людям. И в тебе есть… что-то. Не та липкая, ядовитая аура тёмных. Ты пахнешь… тишиной. И страхом. И чем-то чистым, что пытаются загрязнить. — Он сделал шаг ближе, и его голос стал тише, почти интимным. — Я думаю, ты светлая ведьма. Целительница, травница, предсказательница… неважно. Та, кто не причиняет зла. И я думаю, ты здесь, в Лачитте, не для учёбы. Ты здесь, потому что это Город Ведьм. И тебе, наверное, кажется, что здесь, среди своих, ты сможешь спрятаться. Или найти защиту от тех, кто тебя преследует. От охотников.
В его логике была извращённая, железная правда. Он взял факты — мою скрытность, мою осведомлённость, мой страх — и встроил их в картину, которую его разум готов был принять. Картину, где я — не охотник, а жертва. Где я ведьма.
— Охотники преследуют тебя, — предположил он, и это звучало как приговор его же собственному братству. — Большинство из нас… они не делают разницы между светом и тьмой. Для них ведьма — есть ведьма. И её нужно уничтожить. Особенно таких, как ты, кто пытается жить среди людей, кто не хочет воевать. Вы для них — самые опасные. Потому что вы нарушаете их чёрно-белую картину мира.
Ирония ситуации была настолько горькой, что у меня свело желудок.
Он защищает меня… от таких, как я самa…
Он смотрел на меня, и в его взгляде было странное сочетание понимания и решимости.
— Моя мать была обычным человеком. Но она застала убийство других охотников. За это ее и убили. Я поклялся охотиться на тех, кто сеет тьму. Но я не поклялся убивать тех, кто несёт свет.
Он подошёл так близко, что я чувствовала тепло его дыхания и запах леса на его коже — запах, знакомый каждому, кто вырос в чащобе с оружием в руках.
— Вот что я предлагаю, Эмбер. Я теперь знаю, что ты ведьма. Светлая. Я знаю, что ты в опасности. Ты же теперь знаешь, кто я. Мы в патовой ситуации.
Он медленно поднял руку, ладонью вверх, в древнем жесте, означающем отсутствие оружия и злого умысла. Жесте, который я сама использовала десятки раз, подбираясь к ничего не подозревающей цели.
— Я даю тебе слово. Охотничье слово, которое для меня дороже жизни. Я не причиню тебе вреда. Я не выдам тебя другим охотникам. Более того… пока ты здесь, под этой крышей, я буду считать тебя под своей защитой. Если на тебя пойдут — они пойдут и через меня.
Я смотрела на его руку, на его серьёзное, непроницаемое лицо. Внутри бушевала буря. Он предлагает союз. Защиту. На основе лжи. На основе его веры в то, что я – то, чем не являюсь. Это был дьявольски удобный шанс. Иметь охотника в качестве телохранителя, щита от подозрений его же собратьев. Но это был и капкан. Каждая секунда, прожитая под этим прикрытием, делала будущее разоблачение лишь страшнее.
Мне нужно было играть. Принять эту роль «светлой жертвы». Это была единственная логичная ставка.
Я сделала вид, что внутренне борюсь, опустила взгляд, потом снова подняла его, наполняя искренней (а что ещё оставалось?) растерянностью и страхом.
— Ты… действительно так думаешь? Что они… что охотники придут и за мной? — прошептала я, давая голосу задрожать.
— Я не думаю, я знаю, — ответил он твёрдо. — Я видел, как ты защищала ту девушку в универе. Видел, как заботишься о своей собаке. Видел усталость в твоих глазах — не от злых дел, а от бегства. Ты не убийца, Эмбер. Ты — жертва обстоятельств. Такой же была и моя мать…
Он произнёс это с такой убеждённостью, что у меня ёкнуло сердце от стыда. «Ты не убийца». О, Десмонд, если бы ты только знал. Если бы ты видел сгорающих в сизом пламени тварей, слышал их предсмертные хрипы, чувствовал липкую кровь на моих руках…
— Спасибо, — выдавила я, и это было самое горькое слово, которое я произнесла за последние годы. — Ты… не представляешь, как это для меня значит. Услышать это от… — я намеренно запнулась.
— От охотника? — он закончил за меня с той же горькой усмешкой. — Мир не чёрно-белый, Эмбер. И люди в нём — тоже. Я охочусь на монстров. А ты… ты не монстр.
Его слова резали, как нож. Он строил свою защиту на фундаменте иллюзии, и от этого его благородство казалось одновременно трогательным и ужасающе наивным.
Он наконец опустил руку, и его взгляд стал деловым, каким бывает у командира перед операцией.
— Итак, договорённость. Мы знаем тайны друг друга. Мы не используем их друг против друга. Ты продолжаешь делать то, что делала. Я прикрываю тебя здесь и слежу, чтобы к тебе не подобрались другие охотники. Если тебе понадобится помощь… ты знаешь, где меня найти. А если я найду след убийцы моей матери… возможно, твои знания о мире ведьм помогут. Ведь ты ближе к их миру, даже будучи светлой.
Это был гениальный ход. Он предлагал не просто одностороннюю защиту, а стратегическое партнёрство. Его доступ к сети охотников в обмен на моё «внутреннее» знание о ведьмах. Он видел во мне инструмент. И я должна была позволить ему так думать.
Я кивнула, делая вид, что обдумываю с осторожностью, присущей загнанному зверю.
— Я… я не очень много знаю о тёмных и их иерархии. Я всегда держалась подальше от всего этого. Но… если я смогу помочь найти того, кто убил твою мать… я помогу. Это справедливо. — И это чистейшая правда, — подумала я. Одиннадцатая ведьма в моём списке может оказаться и его целью.
— Справедливо, — согласился он, и в его глазах вспыхнуло что-то вроде уважения. — Завтра всё как обычно. Никаких изменений. Мы просто соседи, у которых есть… взаимопонимание.
– Зачем ты всё это делаешь? – спросила я, и голос прозвучал хрипло от напряжения. – Тебя ведь тоже могут убить.
Десмонд тихо усмехнулся, и в этой усмешке было больше боли, чем радости. Он потянулся рукой, будто хотел коснуться моей щеки, но опустил её, не дойдя до цели. Его пальцы сжали край стола, побелев в суставах.
– После того поцелуя... – начал он, и слова словно вытаскивали из него что-то живое и незажившее. – Я больше не могу думать ни о чём другом. Только о тебе. Это звучит как дешёвая строчка из романа, я знаю. Но это так.
Он поднял на меня глаза, и в них была не юношеская страсть, а что-то взрослое, тяжёлое и неотвратимое. Что-то вроде приговора самому себе.
– Я влюбился. По уши. И пересек черту, после которой нет пути назад. Возможно, это даже не влюблённость. Возможно... это любовь. – Он произнёс это слово тихо, с неловкостью, будто впервые пробуя его на вкус и находя его одновременно горьким и сладким. – Я не могу это описать то, что чувствую. Никогда прежде не испытывал ничего подобного.
Он отвернулся к окну, за которым лежала чёрная бездна ночного города, усеянная холодными огнями.
– Когда ты отдалилась... это было хуже, чем любая рана. Хуже, чем страх в засаде. Я проклинал всё. Себя – за то, что спугнул. Тебя – за то, что убежала. Весь этот проклятый мир, в котором нельзя просто... чувствовать.
Воздух в комнате стал густым, как сироп. Тиканье часов на стене отдавалось в висках ровным, безжалостным метрономом, отсчитывающим секунды этой нелепой, опасной исповеди.
– Мне просто тяжело без тебя, – признался он наконец, и в его голосе прозвучала обнажённая, почти детская уязвимость, так контрастирующая с его обычной стальной осанкой. – Единственное, чего я хочу... чтобы ты была рядом. Живая. В безопасности.
Он повернулся ко мне, и теперь в его взгляде не было ни тени сомнения.
– Мне плевать, ведьма ты или нет. Любого другого на твоём месте я бы уже давно пристрелил, не вдаваясь в детали. Не наблюдал бы неделями. Не искал бы оправданий. – Его губы снова дрогнули в горькой усмешке. – Это, наверное, звучит безумно, учитывая, что мы знакомы всего пару месяцев. Но ты... ты внесла в мою жизнь какой-то свет. Тихий. Тёплый. Как первый луч после бесконечной ночи. И я уже не могу и не хочу представлять, как тушить его.
Он замолчал, дав своим словам повиснуть в тишине. Они вибрировали в пространстве между нами – наивные, страшные в своей искренности и абсолютно неподходящие для нашей реальности, где каждый шаг пахнет кровью и ложью.
Я стояла, парализованная. Его признание было не романтическим порывом. Оно было актом капитуляции. Солдата, сложившего оружие перед тем, кого должен был считать противником. И в этой капитуляции была смертельная опасность – для нас обоих.
Потом я быстро приблизилась к нему и коснулась его губ своими. Я не поцеловала его. Просто прикоснулась к его губам своими, а затем отстранилась и пулей выбежала из комнаты, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Я только что заключила сделку с охотником, который поклялся защищать ведьму, не подозревая, что защищает другого, возможно, более опасного охотника. И поцеловала его. Моя легенда работала слишком хорошо. Он купился на образ «светлой жертвы», и теперь его честь и его клятва были поставлены на карту моей лжи.
Прислонившись к своей двери, я закрыла глаза. Стратегически это был блестящий манёвр. Я получила могущественного союзника, «волка в овечьей шкуре» прямо в стане врага, который даже не догадывался, что я – такая же волчица. Но в груди, рядом с ледяным комом решимости, шевелилось что-то тёплое, липкое и опасное. Вина. Потому что он предлагал честь, защиту и доверие, веря в чистоту, которой во мне не было. Я принимала его обет, зная, что в конце этой дороги, когда правда всплывёт, его разочарование и ярость могут оказаться страшнее любого клинка тёмной ведьмы. Охота усложнилась. Теперь я должна была охотиться, притворяясь ягнёнком, под защитой другого волка, который верил, что охраняет овцу.
Мне было почти физически больно от того, что я вру такому человеку как Десмонд… я просто не заслуживаю его…