дочь двух миров

Глава 28. Нестер (Эмбер). 

Мы пришли в университет к восьми, когда коридоры ещё пахли ночной сыростью и дезинфекцией. Десмонд остался дома — сославшись на недосып, но я знала настоящую причину. Тень после той ночи, после его признаний и моих невысказанных ответов, всё ещё лежала между нами тяжёлым, тёплым одеялом. Неловкость, но не чужая. Смущённая, родная. Как будто мы обнажили друг перед другом раны и теперь боялись к ним прикоснуться.
Я сидела на лекции, смотрела в конспект, но видела его руку на своей спине в темноте. Слышала его голос, тихий и надтреснутый, рассказывающий о кривой яблоне. Вкус его губ — лёгкий, как дуновение, но выжженный на моей памяти огнём. «Держись за меня».
Преподаватель, вчера ещё бодрый, сегодня хрипел и кашлял, и к часу дня нас, сжалившись, отпустили. Неожиданный подарок судьбы. Целый день. День, который можно было провести… с ним. Не в боевой готовности, не в тихой конспирации на кухне. Просто быть. Может, сходить в тот парк у реки, о котором он как-то упомянул. Или просто валяться на диване, смотреть какой-нибудь глупый фильм и молчать. Молчать, зная, что тишина между нами теперь — не пустота, а язык, который мы оба начали понимать.
Сердце билось настойчивее, когда я поднималась по лестнице к нашей квартире. Я уже представляла его лицо — удивлённое, затем озаряющееся той самой редкой, снимающей все маски улыбкой. Я даже позволила себе маленькую, глупую улыбку в ответ своему отражению в тёмном окне на площадке.
И тогда я услышала.
Голоса. Не приглушённые стенами, а громкие. Резкие. Из-за нашей двери.
Я замерла на пороге, ключ уже в замке. «Возможно, соседи», — слабо попыталась убедить себя разумом, уже начиная ныть низкой, тревожной нотой. Но я знала акустику этого этажа. Звук шёл от нас.
Женский голос. Высокий, пронзительный, полный такой ярости и боли, что мурашки побежали по коже. И его ответы — прерывистые, попытки заглушить шторм.
Я медленно, как в кошмаре, повернула ключ и приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь. Сумка с книгами бесшумно съехала с плеча на пол. Я прижалась спиной к холодной стене прихожей, слушая.
«…влюбился в ведьму!»
Слово «ведьма» прозвучало как плевок. Как надгробная плита. У меня перехватило дыхание.
«…не ожидала такого предательства, Уайлдер А’девиль…»
Уайлдер. А’девиль. Фамилия ударила по сознанию с физической силой. Я знала её. Знала слишком хорошо. Она была вписана в наши семейные архивы кровавыми чернилами. Охотничий клан. Один из старейших и самых безжалостных. И Десмонд… Уайлдер. Мой Десмонд. Мой тёплый, упрямый, спасший меня из карьера охотник был… А’девиль.
Мир накренился. Пол ушёл из-под ног. Я схватилась за косяк, чтобы не упасть. Голову заполнил белый, оглушительный шум, сквозь который пробивалась только эта жуткая, невероятная правда. Он не просто охотник. Он мой двоюродный брат. По крови. По той самой крови, которую я поклялась отмыть от позора, которую носила как клеймо и как знамя.
Нет. Нет, нет, нет. Это не может быть. Не может. Судьба не может быть настолько изощрённо-жестокой.
Но голос в кухне продолжал. Женский голос. Он был… знаком. Не по тембру, а по интонации. По этой ледяной, режущей ярости, которую я слышала лишь от одного человека в детстве, когда она злилась на весь мир за нашу сломанную куклу или за обидное слово во дворе.
Изабелла.
Моё сердце, только что бешено колотившееся, будто провалилось в ледяную бездну, оставив после себя полую, ноющую пустоту. Я осторожно, шаг за шагом, двинулась по коридору, прижимаясь к стене, как тень. И увидела их.
Он стоял спиной ко мне, плечи напряжены до каменной твердости. А перед ним… перед ним была она. Моя младшая сестра. Моя Белла. Но не та хрупкая девочка с косичками и смехом, как звон колокольчика. Это была воительница. Призрачно-бледная, с белыми, как у нашей матери, волосами, собранными в суровый узел. С шрамами — новыми, чужими — на руках и на щеке. С глазами, подведёнными чёрным, как будто она носила траур по себе самой. И в этих глазах горела ненависть. Не абстрактная, не к «ведьмам» вообще. Ко мне. К той, кто стояла за спиной Десмонда в её воображении.
Она кричала. Кричала о слежке. О тёмной ауре. О крови на руках. Каждое слово было правдой. Страшной, уродливой, вывернутой наизнанку, но правдой. Она видела. Чувствовала. И я, слепая, занятая своей игрой, своей ложью, своей… своей влюблённостью, не заметила родную кровь в двух шагах. Эта тяжёлая, чуждая аура, что давила на меня последние дни… это была она. Моя сестра. Охотница. Искавшая меня, чтобы убить.
Я смотрела, как дрожат его плечи, как он пытается возражать, и в его голосе звучала не уверенность, а отчаянная, тонущая мольба. Он защищал меня. Защищал образ «светлой Эмбер» от яростной правды, которую изрыгала его… наша сестра. Он верил. Ещё верил. И это вера была последней тонкой нитью, на которой висело всё: его жизнь, моя миссия, этот хрупкий, нелепый, преступный мир, который мы построили на песке.
Подойти? Объясниться? Броситься к Белле, обнять её, закричать, что это я, Нестер, твоя сестра, что я жива, что я всё это делаю для нас, для родителей?
Мысль была сладким, мучительным ядом. Руки сами потянулись вперёд. Ноги сделали порывистое движение.
И тут разум, холодный и безжалостный, вонзил в душу ледяной клинок. Задание. Книга. Воскрешение. Если я откроюсь сейчас, всё рухнет. Изабелла, воспитанная кланом А’девиль, ненавидящая всё магическое, увидев во мне не жертву, а охотницу на ведьм, играющую в опасную игру… она не поймёт. Она донесёт. Или попытается «спасти» меня, сорвав все планы. Книга будет потеряна навсегда. Родители… родители останутся в небытии. Моё предательство, моя ложь, вся эта гора трупов и грехов — всё окажется напрасным.
Нет. Нельзя. Это было больше, чем нож в спину. Это было вырывание сердца живьём и необходимость продолжать дышать, улыбаться, делать вид, что оно на месте. Я должна была притворяться. Притворяться ведьмой перед своей сестрой. Лгать в глаза тому, кого… кого любила. И знать, что эта ложь теперь отравляла единственное светлое, настоящее, что украла у судьбы.
Боль была такой всепоглощающей, что физически свело живот. Слёзы, горячие и солёные, хлынули в глаза, застилая Беллу, Десмонда, всю кухню мутной пеленой. Я моргнула, пытаясь их сдержать, втянуть обратно, в ту пустоту, что образовалась внутри.
И в этот момент он обернулся. Десмонд. Уайлдер. Мой брат. Моё… всё.
Наши взгляды встретились. В его глазах я увидела не шок, не гнев. Я увидела смятение. Боль. Ту самую боль тонущего человека, который видит, как последний спасательный круг уплывает. И в глубине — немой вопрос, на который у меня не было ответа, кроме лжи.
Потом медленно, как в замедленной съёмке, повернулась Изабелла. Её ледяной взгляд скользнул по мне, и в нём не было ни капли сомнения. Только чистая, концентрированная ненависть. К «ведьме». К той, что обманула её брата. К той, что, как она верила, была убийцей.
Она двинулась ко мне. Не спеша, с хищной, изящной грацией охотницы, уверенной в своей добыче. Я стояла, парализованная не страхом, а этой чудовищной реальностью, этим пересечением всех возможных и невозможных линий судьбы в одной точке — в прихожей нашей общей квартиры.
И тогда она рванула ко мне.
Молниеносно. С той самой техникой, которой я учила её на заднем дворе нашего старого дома, когда мы изображали из себя героинь из маминых книг. «Всегда бей на опережение, Белка. И целься в горло, если враг сильнее».
Её пальцы, сильные и цепкие, впились мне в горло. Удар был рассчитанным, лишающим дыхания и возможности крикнуть. Я даже не успела среагировать. Вернее, моё тело, дрессированное годами, хотело среагировать — блок, захват, бросок. Но я заставила его замереть. Я позволила. Потому что это была она. Моя сестра. И потому что я должна была быть слабой. Должна была быть «Эмбер».
Я сделала вид, что пытаюсь вырваться. Слабо, беспомощно, как и положено запуганной девушке-ведьме. Её пальцы давили, в глазах темнело, но не от нехватки воздуха — от невыносимой, рвущей душу на части боли. Слёзы текли по моим щекам уже неконтролируемо, смешиваясь с её дыханием, которое пахло полынью и гневом.
— ВЕДЬМА! — её крик оглушил меня, прорвался сквозь шум в ушах. — ЧЕРТОВА УБИЙЦА, Я ПРИКОНЧУ ТЕБЯ!
И я поверила. В эту секунду, глядя в её искажённое яростью, но всё ещё родное лицо, я поверила, что она сделает это. И часть меня, та самая израненная, уставшая от лжи часть, почти обрадовалась. Конец. Всему конец. Руками сестры. По иронии судьбы.
Но тут он врезался в наше поле зрения. Десмонд. Его лицо было искажено животным ужасом — не за себя, за меня. Он рванул Изабеллу за плечо, оттаскивая с силой, от которой она, не ожидавшей такого яростного сопротивления, чуть не потеряла равновесие.
— Не тронь её! — его голос был низким, рычащим, полным такой первобытной угрозы, что даже я вздрогнула.
Изабелла вырвалась, её глаза сверкнули к нему злобой и… обидой. Сестринской обидой.
— Не тронь меня! Не смей вставать между мной и убийцей!
— Изабелла, успокойся! Уйди! Нам нужно поговорить.
Он пытался вставить разум между ней и её мстительным безумием. И в её глазах, когда она перевела взгляд с него на меня, я увидела ту самую, знакомую с детства искру злорадства, смешанного с торжеством. «Вот видишь? Я заставлю его увидеть. Я заставлю его выбрать».
— Ну поговорите, — выдохнула она, и её голос стал вдруг страшно спокойным, ледяным. Она отступила на шаг, её взгляд, полный обещания возмездия, скользнул по мне. — Сам спроси у неё. И удостоверься, что она — не та, за кого себя выдаёт.
С этими словами она резко развернулась и вылетела в коридор. Дверь захлопнулась с таким сильным ударом, что стекла в рамах задребезжали жалобно, и по стенам пробежала лёгкая дрожь.
Тишина, наступившая после, была оглушительной. В ней звенело эхо её криков, хлопок двери и тихий, предательский звук моих слёз, падающих на пол.
Я стояла, всё ещё прижимаясь к стене, горло горело от её захвата, а внутри всё было выжжено дотла. Пустота. И в этой пустоте — только два образа: его растерянное, искажённое болью лицо и её глаза, полные ненависти ко мне, Нестер, её сестре, которую она не узнала.
Он медленно повернулся ко мне. В его глазах бушевала буря. Сомнения, подброшенные Изабеллой, страх, боль… и ещё что-то. Что-то, похожее на последнюю, отчаянную надежду.
И я знала, что сейчас он спросит. И мне придётся отвечать. И каждый мой следующий шаг, каждое слово будет ещё одним гвоздём в крышку гроба того, что было между нами. И того, что могло бы быть. Между мной и моей сестрой. Между мной и… моим братом.
Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам, смывая последние остатки «Эмбер». Осталась только я. Нестер. Охотница. Лгунья. Сестра, которую не узнали. Женщина, влюблённая в того, кого ненавидеть было бы спасением. И теперь мне предстояло сыграть самую страшную роль в своей жизни. Роль самой себя — той, кем я стала, — притворяясь той, кем я никогда не была. И делать это нужно было прямо сейчас, глядя в глаза единственному человеку, чья вера была мне теперь и крестом, и петлёй на шее.