Дочь Огня

Глава 20 — Ожидание

# Глава 20 — Ожидание

## I

Из зеркала смотрела незнакомка.

Велиса повернула лицо — вправо, влево. Тени под глазами — синеватые, глубокие. Щёки запали. Губы бледные, обветренные — она их кусала во сне, и нижняя треснула в углу. Волосы висели тяжёлыми прядями, спутанные, тусклые. Ночная рубашка мятая, мокрая подмышками.

Руки дрожали. Мелко, часто — не от холода.

Велиса сжала кулаки. Разжала. Сжала снова. Дрожь не унялась. Жар под кожей — тот, вчерашний, безымянный — сидел глубоко, как заноза, которую не подцепить ногтем.

Она плеснула воды в лицо. Холодная, из кувшина, стоявшего с ночи. Не помогло. Ещё раз. Ещё. Вода текла по подбородку, капала на рубашку. Пальцы скользили по глиняному горлу кувшина, мокрые, непослушные.

Оделась. Гребень — зубья застревали в узлах, дёргали, больно. Она тянула, не расчёсывая, — рвала. Потом остановилась. Посмотрела на себя. Выдохнула.

Медленно. Прядь за прядью. Вдох — гребень вниз. Выдох — до конца. Как учила мать. Как учила Нахиля. Всё — через дыхание. Всё — через контроль.

Зелёная лента. Перехватила волосы у затылка. Привычный жест, привычная тяжесть на шее. Руки всё ещё дрожали — но тише. Можно жить.

Велиса посмотрела в зеркало ещё раз. Бледная. Тощая. Пятнадцатилетняя девчонка с кругами под глазами и трещиной на губе. Не наследница древнего рода, не огненная кровь — просто девочка, которая не спала ночь, потому что ей приснился мужчина.

Она одёрнула платье. Подняла подбородок. Пошла вниз.

***

Кухня работала с рассвета.

Велиса услышала её раньше, чем увидела — стук ножей, плеск воды, голос старухи Кадии, которая руководила стряпнёй и которую боялись больше, чем Мийрату. «Мелче руби! Мельче! У тебя руки или копыта?» Запах поднимался по лестнице — лук, масло, тмин, что-то мясное. Готовили на гостей. На завтра.

Двор — суета. Двое мужчин тащили ковёр к гостевому крылу, третий волок корзину с бельём. Женщина мыла каменные ступени крыльца — на коленях, тряпка шлёпала по камню, мыльная вода стекала на землю. Фарид стоял посреди всего этого, как столб в реке, — течение огибало его, расходилось, сходилось снова. Он давал указания — негромко, кивками, иногда жестом. Старый, седой, невозмутимый.

Велиса подошла.

— Что делать?

Фарид посмотрел на неё. Секунду — не больше. Но Велиса знала, что он увидел всё: тени, бледность, дрожь в пальцах. Фарид видел всё и никогда не говорил.

— Цветы в гостевых комнатах. Вазы на полке в кладовой. Ножницы у Тессы.

Велиса кивнула. Пошла.

Цветы. Вазы. Ножницы. Потом — бельё: застелить, расправить, подвернуть. Потом — окна: открыть, проветрить, протереть пыль с подоконников. Потом — посуда: отнести из кладовой в столовую, расставить. Потом — снова кухня, снова двор, снова кладовая.

Она не останавливалась. Тело работало — руки, ноги, спина, — а голова молчала. Почти. Иногда, между двумя действиями, в промежутке, когда одно кончалось, а другое не начиналось, — мысль прорывалась: *завтра*. Велиса хватала следующее ведро, следующую тряпку, следующий кувшин и глушила её работой, как огонь — мокрой тканью.

К полудню ладони горели. Не огнём — просто горели. Мозоли на мизинце и безымянном, от ручки ведра. Ногти обломаны. Кожа на костяшках покраснела от щёлока.

Она стояла у колодца, когда вспомнила, что не ела.

***

## II

Гхевера она нашла у конюшни.

Искала его с утра — хотела спросить, знает ли он протокол встречи Клинков. Фарид знал, но Фарид объяснял скупо, а ей нужны были подробности. Как стоять. Куда смотреть. Что говорить и — главное — чего не говорить. Она не могла спросить мать. Не сейчас. Не про это.

Гхевер стоял у коновязи. Спиной к ней, руки на перекладине. Не двигался. Не чистил лошадь, не проверял сбрую, не делал ничего из того, что обычно делал здесь. Просто стоял.

— Гхевер?

Не повернулся. Она обошла его — и остановилась.

Лицо белое. Не бледное — белое, как мел, как штукатурка на стене за ним. Губы сжаты, челюсть ходит. И руки — руки на перекладине дрожали. Пальцы побелели на костяшках — он вцепился в дерево, как в борт тонущей лодки.

Велиса никогда не видела, чтобы у Гхевера дрожали руки. После ожога — не дрожали. Когда рассказывал про деревню, про клетку, про рынок — не дрожали. Когда признался ей у реки — голос дрогнул, руки нет.

— Что случилось?

Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Сглотнул. Адамово яблоко дёрнулось вверх-вниз. Велиса ждала. Лошадь за его спиной переступала, звякала уздечкой.

— Моя... — Голос хрипнул, сорвался. Он откашлялся. — Моя сестра.

Велиса не поняла. Посмотрела на него — ждала продолжения. Он смотрел мимо неё, в стену, в камень, в ничто.

— Лейла. Она... жива.

Тишина. Лошадь фыркнула. Муха гудела под потолком.

— Её нашли. Её... везут сюда.

Велиса стояла. Слова дошли — по одному, медленно, как вода в сухую землю. Сестра. Лейла. Жива. Везут.

Он рассказывал ей — тогда, под яблоней, после ожога. Про ту ночь, про клетку, про телегу, которая увезла Лейлу. Велиса помнила: «Может, она жива. Где-то.» Он не ответил. И потом — ни разу, за все эти годы. Не упоминал, не спрашивал, не надеялся. Молчание стало ответом. Они оба — молча, не сговариваясь — решили, что Лейлы больше нет.

— Но ты же...

— Я не верил. — Голос ломался на каждом слове, как тонкий лёд. — Все эти годы — не верил, что найдут.

Пальцы разжались. Он отпустил перекладину. Повернулся к ней. Глаза мокрые — не плакал, но блестели, блестели так, что Велиса отвела взгляд и тут же заставила себя вернуть.

— А твоя мать...

Он замолчал. Сглотнул опять. Рука — та, со шрамом — поднялась и провела по лицу. Вниз, от лба к подбородку. Жест, которого Велиса никогда у него не видела.

— Твоя мать искала. Все эти годы. Гонцы, списки, деньги... Я не знал. Никто не знал.

Велиса не шевельнулась. Слышала — и видела. Не Гхевера, не конюшню, не лошадь. Видела другое.