Дочь парфюмера

Глава 1. Нерина, Катарина и Рауль

На грубых темно-коричневых деревянных полках, пропахших цибетином и мускусом, ласково поблескивали непрозрачные склянки с тяжелыми притертыми пробками. Зеленые и пронзительно-синие, почти кобальтовые, но по большей мере — янтарные, того глубокого коричневого цвета, что почти сливался с полками и делал склянки теплыми на ощупь.

Свет двух дюжин свечей – Нерине нужно было много света – трепетал на стекле и выхватывал из темноты ярлыки всех мастей. Некоторые были подписаны еще отцовской рукой, и Нерина каждый раз боролась со своей сентиментальностью и не убирала их с широких горлышек, не прятала в заветном сундуке подальше от разъедающих масел и безжалостного времени.

Чем больше отцовских вещей будет вокруг, тем дольше он будет оставаться с ней. Не превращенный в память, а осязаемый и настоящий. Отец был рядом: в ярлыках и склянках, в старых аптекарских журналах, старинной мраморной ступке и даже в громадном столе мореного дуба, который он сам вытесал на замену старому, когда Нерине было, кажется, двенадцать.

Но даже когда разобьется последняя склянка и расколется ступка, истлеют ярлыки и когда древесный червь источит пропахший всеми пряностями мира стол, отец все равно останется с Нериной. В его — их — мастерстве.

Не оставив ей старших братьев, не найдя достойного мужа и не нажив состояния, способного прокормить его маленькую Неру до самой старости, он научил её ремеслу складывания ароматов. Нередкое мастерство, всякий аптекарь может скроить что-то ладное на раз. Но Мадонна поцеловала Нерину при рожденни еще крепче, чем отца. И его умение и талант обернулись в дочери настоящим искусством.

Драгоценный сандал из далекого Индостана и хрупкая франжипань с островов, флердоранж из ближайших апельсиновых садов и острый гирацеум, дар раскаленных пустынь, жили на её полках в цветных склянках и охотно складывались по ее воле в причудливые благовония. Нерина умела сделать многоликие духи (здесь их называли букетами) для носового платка и меховых опушек платьев, могла составить уксус — освежиться перед балом, нюхательную соль — привести в порядок рухнувшую в обморок высокородную даму. Умела и тончайшую, едва вошедшую в моду кёльнскую воду — три цитруса, петитгрейн, нероли и розмарин с юга земли франков, обязательно с юга, чтобы пах почти как вербена, а не мерзкая мазь от негнущейся спины!

Отец оставил ей три толстые аптекарские тетради всяческих притирок и отбеливаний, пудры и кремов, и хотя Нерина их недолюбливала, они тоже приносили ей достаточно ощутимый доход. Крема стоили дешевле, и частенько не нравились то этой даме, то тому кавалеру, и потому безумно печалили дочь аптекаря. То ли она не научилась делать их так же хорошо, как отец, то ли и вправду не подходили: мало ли, у кого-то больше флегмы, а у другого — желчи, поди угадай, кому что нужно. С благовониями было проще: либо нравятся, либо нет. Лишь бы досточтимые господа не выходили днем, облив шеи лимоном с бергамотом. Безжалостное солнце немедленно оставляло ожоги на коже благородных господ, а дамы, прикрывшись зонтиками, боялись и пальчиком коснуться радостного южного луча, хуже вампиров в лесах.

Нерина мечтала, чтобы легкие, радостные души цитрусов — отец называл их отто — добывались бы как-то иначе. Чтобы их можно было налить прямо на белые руки. О, как знатные господа любили целовать нежные ладони, пахнущие букетами Нерины!

Руки самой Нерины не целовал никто. Потому что Нерины не существовало нигде за пределами её метрики о рождении и бумаг на дом и лавку.

За прилавком стоял метр Рауль, юный наследник почившего аптекаря из далекой земли. Он говорил учтиво и с акцентом, чем пленял надменных аристократок. Они то и дело присылали к метру слуг с надушенными его же букетами записками, то невинными и милыми, а то и вовсе бесстыдными. Записки расчетливая Нерина хранила в заветном сундуке, а акцент оттачивала, хотя после четырех лет обучения в коллегиуме в земле франков он давался ей и без того легко.

Они придумали это давно. Мать сбежала от них с моряком, а отец так никого и не встретил и никому не поверил настолько, чтобы ввести в семью и родить с ней сына. Тогда стало понятно, что Нерина — единственная наследница, а у незамужней девицы покупать будут разве что торговки с рынков. Но почто торговке изысканный букет с абсолютом гардении и энфлеражем фиалки! Крем бы с лавандой купили на большой праздник, и то хорошо. И потому Нерина с отцом придумали историю о том, что любимая дочь уехала учиться, вышла замуж, да так и не вернулась в родную землю латинян, бесстыже бросив отца, а дальний-дальний внучатый племянник Рауль как раз-таки приехал, и несколько лет постигал науку старого метра, а там и унаследовал лавку.

Чародейкой Нерина не была, и менять внешность не умела. Пришлось прибегнуть к старому доброму маскараду, благо за время обучения она сильно вытянулась и изменилась достаточно сильно, чтобы, сохраняя фамильное сходство, все же сойти за другого человека.

К Раулю Нерина привыкала долго. Её тяготила непривычная мужская походка, неудобная одежда, которую приходилось шить самой или привозить готовой из других городов, потому что любой портной вмиг признал бы в мастере Рауле девицу. Но сложнее всего приходилось с бородой. Первое время после коллегиума безусый юнец никого не удивлял, но шли годы, и мастеру Раулю понадобились накладные усы и бородка. Благо, тоненькие и маленькие, по самой последней моде. Говорили, что-де на континенте мужчины уже сбривают лицо начисто, но Нерина не спешила избавиться от опостылевшей козьей шерсти, которую ежедневно клеила на лицо. Пока это не станет модно в городе, пока это будет чем-то удивительным или подозрительным, она рисковать не станет.

У Рауля, безусловно, была служанка. Без слуг было не солидно, да и так во многом было проще. Служанку звали Катарина, и для нее Нерине пришлось сделать себе вполне правдоподобные косы. Она ни за что не хотела знать, с кого их срезала артистка странствующего театра дель арте, которая и продала косы Нерине. Вариантов было немного, и когда Нерина гадала между блудницей, воровкой и мертвой, она надеялась, что у несчастной хотя бы не было какой болезни.