Дочь Пепелища

Глава 1. Пепел и асфодели

Запах гари въелся в её одежду, кажется, навсегда. Эстер чувствовала его даже сейчас, сидя на жесткой деревянной скамье и комкая в ладонях мокрый от слёз носовой платок. Запах жженого дерева, плавленого пластика и чего-то еще, тошнотворно-сладкого, от чего к горлу подкатывал ком. Ей сказали, что дом вспыхнул мгновенно — старая проводка не выдержала пиковой нагрузки в ту холодную январскую ночь. Родители, по словам пожарных, даже не проснулись. Смерть во сне — говорят, это легкая смерть. Но Эстер от этих слов легче не становилось. Легкой смерти не бывает. Бывает только смерть, которая оставляет тебя одну на пепелище в восемнадцать лет.

В церкви Святого Михаила пахло воском, ладаном и сыростью древних камней. Запахи детства, которые она думала, что переросла, но которые сейчас странным образом успокаивали. Эстер не была набожной. Она крестилась машинально, стояла и садилась вместе со всеми, но мысли её витали далеко — в обугленных руинах дома на окраине города, где под грудой мусора остался её желтый плеер, подаренный отцом на тринадцатилетие, и мамина шкатулка с бижутерией, которую та так любила перебирать по вечерам.

Когда последние слова панихиды стихли под сводами и люди начали расходиться, шурша траурными одеждами и бормоча дежурные соболезнования, Эстер почувствовала странное облегчение. Все эти люди — дальние родственники, которых она видела впервые, соседи, вдруг вспомнившие о существовании семьи Олдридж, — они были словно декорации в спектакле, где ей отводилась главная роль скорбящей сироты. Роль, которую она играть не умела и не хотела.

Она осталась сидеть, когда церковь опустела. Только старый пастор Маркус гремел ключами где-то у алтаря, да ветер за высокими стрельчатыми окнами завывал свою бесконечную осеннюю песню. Эстер смотрела на образ Архангела Михаила, поражающего дракона. Лик архангела был строг, но спокоен, копье в его руке — тонкое, словно игла. А дракон у его ног корчился в агонии, и в его глазах, выписанных неизвестным средневековым мастером, читалась такая вселенская, непостижимая боль, что у Эстер защемило сердце.

— Прости, — прошептала она одними губами, не зная, к кому обращается. То ли к родителям, которых больше нет. То ли к Богу, в которого не верила. То ли к этому дракону, чье страдание показалось ей вдруг таким близким и понятным.

— Глупое дитя, — раздался голос у неё за спиной. — Разве ты не знаешь, что просить прощения у поверженного врага в доме его победителя — дурной тон?

Эстер вздрогнула и резко обернулась. Голос был низким, с едва уловимой хрипотцой, и звучал так, словно его обладатель привык говорить тихо, но так, чтобы каждое слово достигало адресата, даже сквозь шум битвы или завывания бури.

Мужчина сидел на другом конце скамьи, в нескольких футах от неё. Эстер могла поклясться, что когда пастор закрывал двери и последние прихожане покидали церковь, его здесь не было. Никого не было. Она осталась одна. Но теперь рядом с ней, положив ногу на ногу и небрежно откинувшись на деревянную спинку, сидел незнакомец.

Он был одет странно для похорон, да и для любого другого места в этом сонном городке. Безупречно скроенный костюм цвета темного антрацита, почти черный, но с каким-то болезненным, внутренним свечением, словно ткань впитала в себя черноту космической пустоты и теперь нехотя делилась ею с миром. Никакого галстука, верхняя пуговица белоснежной рубашки расстегнута. У него были очень темные, гладко зачесанные назад волосы, но у висков они завивались в тугие, влажные кольца. Черты лица — резкие, аристократические, словно высеченные из мрамора, но скульптор не успел или не захотел их смягчить. Слишком острые скулы, слишком тонкие губы, тронутые усмешкой. И глаза. Глаза, которые Эстер сначала приняла за карие, но когда свет от свечей упал на его лицо, она увидела, что они цвета старого золота. И в самой их глубине, в зрачке, плясали крошечные, едва заметные искры.

— Я… я не молилась дракону, — сказала Эстер, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Я просто… он выглядит таким настоящим. Его боль.

— Ещё бы, — мужчина хмыкнул и, достав из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар, зачем-то покрутил его в пальцах. — Художник знал, что рисовал. Он видел Падение. Не это, конечно, жалкое подобие на церковной фреске, а настоящее. Когда мы… когда они падали, небеса плакали расплавленным золотом. И крик стоял такой, что звезды гасли одна за другой. А этот, — он кивнул на дракона, — просто жалкая рептилия. Символ. Аллегория. Люди любят превращать космические трагедии в красивые сказки для воскресных проповедей. Так легче. Так не страшно.

Он говорил странно. «Когда мы падали». Эстер списала это на манеру выражаться. Может, он писатель или поэт. Или просто сумасшедший, каких много в больших городах, но этот каким-то ветром занесло в их провинцию.

— Вы кто? — спросила она прямо. Воспитание требовало добавить «простите», но воспитание осталось там, в сгоревшем доме, вместе с плеером и маминой бижутерией.

— Тот, кто пришел посмотреть на тебя, Эстер Олдридж, — ответил он просто, наконец перестав вертеть портсигар и убрав его обратно. — Ты сегодня устроила настоящее представление. Я редко выбираюсь на поверхность по таким пустякам, но твой случай… любопытный.

— Мой случай? — она горько усмехнулась. — Мои родители сгорели заживо, пока я была на ночной смене в круглосуточной аптеке. Это не случай. Это трагедия. Или вам нравится приходить на похороны и разглядывать сирот?

— Нравится, — не стал он отрицать. — Но не в том смысле, который ты вкладываешь в это слово. Мне нравится… эстетика. Атмосфера. Запах горя. Он напоминает мне дом. Там, — он неопределенно повел рукой вниз, — постоянно так пахнет. Слезами, серой и отчаянием. И ещё, — он вдруг подался вперед, и Эстер инстинктивно отшатнулась, но не встала, не убежала, — твой запах. Он другой. В нем нет отчаяния. Есть боль, да. Много боли. Но нет отчаяния. Ты стоишь на пепелище и смотришь не вниз, а вверх. Это очень… необычно.