Дочь первой жены

Глава 1. Девочка, которую нашли

Алия проснулась от того, что за дверью кто-то остановился.

Это был не стук, не голос, не попытка войти — всего лишь короткая, почти неуловимая пауза чужих шагов в коридоре, но за последние сутки она научилась слышать такие вещи лучше, чем собственное дыхание. Раньше, в своей маленькой съемной квартире на Лермонтова, она различала по звукам утро дома: как соседка сверху роняет что-то тяжелое на кухне, как за стеной кашляет старик, как в подъезде хлопает железная дверь, как кто-то из детей бежит вниз по лестнице, перескакивая через две ступени. Эти звуки были бедными, раздражающими, обыкновенными, но они принадлежали жизни, где никто не стоял у ее двери с оружием, не дежурил за поворотом, не докладывал кому-то, открывала ли она окно и сколько минут сидела у стола без движения.

Здесь, в доме Каримовых, тишина была другой. Дорогой. Отполированной. Она не скрипела, не кашляла, не шуршала тапками по старому линолеуму. Она двигалась мягко, коврами, закрытыми дверями, приглушенными голосами охраны, быстрыми шагами служанок, которые умели исчезать прежде, чем их успеют спросить. Но именно от этого она казалась опаснее. В бедном доме случайный шум означает, что люди живут. В богатом доме каждый лишний звук означает, что кто-то что-то делает без твоего ведома.

Алия открыла глаза.

Комната была чужая, хотя за ночь она успела изучить ее до последней трещинки на потолочной лепнине. Высокое окно, закрытое тяжелыми шторами цвета густого вина. Широкая кровать, на которой она так и не смогла лечь по-настоящему, а только сидела, поджав ноги, пока тело не сдалось перед усталостью. Маленький столик с графином воды и стаканом, к которому она не притронулась. Кресло у стены. Шкаф, слишком большой для ее двух сумок. Белые цветы в вазе — свежие, без запаха, будто даже им здесь не позволяли напоминать о земле. На спинке кресла висела ее собственная серая кофта, взятая из квартиры в спешке, и эта кофта выглядела в комнате Каримовых почти вызывающе: простая, растянутая у рукавов, с маленькой зацепкой у воротника. Вещь Алины Мироновой. Не Алии Каримовой.

Алия лежала неподвижно и смотрела на дверь.

За ней кто-то все еще стоял.

Она могла не вставать. Могла сделать вид, что спит. Могла повернуться к стене и заставить себя не слушать. В доме Каримовых ей уже несколько раз сказали, что она в безопасности. Очень уверенно сказали. Почти торжественно. Амир сказал. Лейла сказала мягче. Динара, появившаяся вечером с теплым пледом и растерянной улыбкой, тоже сказала, хотя в ее собственных глазах безопасности было немного. Даже Самира-ханум, встретившая Алию в холле после возвращения из старого больничного корпуса, произнесла сухое: «Теперь вам ничто не угрожает здесь», — и это «здесь» прозвучало так, будто за воротами мира не существует.

Но Алия давно знала цену таким словам. Безопасность, которую тебе объявляют сверху, редко бывает твоей. Она похожа на комнату без ручки с внутренней стороны: тебя защищают, пока ты не попробуешь выйти.

Шаги за дверью наконец двинулись дальше. Медленно, по коридору, затем стихли за поворотом. Охранник, скорее всего. Или служанка. Или кто-то из людей Амира, которому велели не тревожить ее, но проверять, дышит ли найденная дочь первой жены. Она усмехнулась беззвучно и села на кровати.

Найденная.

Слово было почти смешным. Люди произносили его с таким облегчением, будто она была потерянной серьгой, выпавшей где-то между подушками старого дивана. Нашли. Вернули. Положили на место. Но куда именно можно было положить человека, которого двадцать лет не существовало? В дом отца, который не признал ее матерью? В комнату, где ей принесли белые цветы и поставили охрану? В семью, где одна женщина плакала, глядя на ее лицо, другая пыталась быть сестрой, третий мужчина смотрел как брат и виновник одновременно, а четвертый — адвокат, которого она еще не видела, но уже ненавидела заранее, потому что знала: раз появился адвокат, значит, ее снова будут оформлять.

Она опустила ноги на пол. Ковер был мягким, глубоким, неприятно ласковым. На мгновение Алия вспомнила холодный линолеум в своей квартире, старые тапки у кровати, утренний чай в чашке с трещиной. Там она была никем. Это было плохо, страшно, бедно, но понятно. Никто не заходил в ее жизнь с фамилией, не говорил, что она наследница, не плакал над ее детскими вещами, не пытался решить, где ей сидеть за завтраком. У Алины Мироновой были счета за коммуналку, работа в архиве, соседка с тяжелыми сумками и мята на подоконнике, которую она забывала поливать, но все равно покупала новую, когда старая засыхала. У Алии Каримовой были охрана, семейная тайна, документы о крови, мертвая мать Зарема, живой брат Амир, вторая жена отца — Самира, и враги, которые теперь знали, что она жива.

Она встала, подошла к окну и раздвинула шторы.

Сад внизу был светлым, влажным после утреннего полива. Розовые кусты, ровные дорожки, кипарисы у стены, гранатовое дерево внизу, возле которого вчера женщины положили красную нитку с бусиной в память о Зареме. Алия смотрела на это дерево и пыталась почувствовать что-нибудь ясное. Горе? Радость? Гнев? Нет. Внутри было почти пусто. Слишком много всего случилось, чтобы душа успела дать каждому событию свое имя. Ей сказали, что она дочь Заремы и Кемаля. Что ее считали мертвой или делали вид, что считают. Что ее мать была первой женой — тайной, непризнанной, вычеркнутой. Что Самира иногда хотела, чтобы ее не существовало. Что Лейла не ее кровная сестра, но была девочкой, которую она помнила всю жизнь. Что Хасан охотился за ней не только как за человеком, но и как за наследством. Что ее прежняя жизнь под именем Алины была не ложью, но и не полной правдой.

А теперь ей предстояло спуститься к завтраку.

Почему-то именно это казалось почти невозможным.

Старые преступления, похищения, суды, документы, Хасан у ворот — всё это было страшно, но в нем хотя бы была драматическая логика. А завтрак — нет. Завтрак требовал, чтобы человек, которого вчера вытащили из подвала чужой истории, сегодня сел за стол, взял чашку, ответил на вежливые вопросы и не подавился видом женщины, которая всю жизнь жила там, где могла жить ее мать. Завтрак превращал катастрофу в быт. А быт часто жестче трагедии.