Дочь Севера

Глава 1. Чужая колыбель

Сознание вернулось ударом — резким, холодным, как вода из Черной реки зимой. Лина ожидала, что смерть будет похожа на отключение света: щёлк — и пустота. Но вместо пустоты оказалась боль.

Ломота в костях, сухость в горле, будто по нему прошлись наждаком, и странное ощущение собственного тела — словно кто-то уменьшил её в масштабе, оставив прежние настройки. Последнее, что помнила Лина из своей прошлой жизни, — это вспышка фар встречного грузовика на мокром шоссе, визг резины и рывок ремня безопасности, который почему-то не сработал.

Теперь же перед глазами плыл потолок. Не её белый натяжной потолок с точечными светильниками, а что-то грубое, тёсаное. Бревна. Настоящие бревенчатые перекрытия, из тех, что бывают только в старых домах или в дорогих эко-отелях. Пахло воском, старой шерстью, дымом из камина — и, что самое странное, лепёшками. Где-то совсем рядом всхлипывала женщина.

— Моя девочка, — голос мужчины, низкий, с хрипотцой, дрожал так, будто его владелец сам стоял на краю пропасти. — Мейстер сказал, что жар спал. Она будет жить.

Мейстер? — мысль кольнула острой иглой. — Какое ещё «мейстер»?

Она зажмурилась изо всех сил. Это сон. Просто сон. Я в больнице, у меня сотрясение, и мозг рисует картинки. Сейчас открою глаза — и увижу белый потолок, капельницу, маму, которая сидит рядом и вяжет.

— Санса, — прошептал мальчишеский голос, и она узнала этот ломающийся тембр — возраст между детством и отрочеством. — Пожалуйста, очнись, сестрёнка.

Санса? Какая, к чёрту, Санса?

Она с силой зажмурилась, потом широко распахнула глаза — резко, как делала в детстве, когда хотела прогнать кошмар. Но картинка не исчезла. Бревенчатый потолок остался на месте. Рядом стояла кровать с балдахином — массивная, тёмная, явно ручной работы. На стене горел факел. Факел! Не лампа, не светодиодная лента — настоящий факел с живым огнём и капающей смолой.

Нет. Нет-нет-нет.

Лина попыталась сесть, но тело не слушалось. Оно было слишком лёгким, слишком маленьким. Руки, которые она поднесла к лицу, оказались тонкими, бледными, с кукольными пальцами. Не её руки — привыкшие к клавиатуре, к чашкам с эспрессо, к кнопкам сигнализации на приборной панели. Длинные пряди рыжих волос разметались по подушке. Рыжих. Волосы цвета меди.

— Не может быть, — прошептала она собственным тонким голосом. — Это ошибка. Я не... Я не она.

Где-то глубоко внутри что-то щёлкнуло, и паника сменилась яростью. Горячей, слепой, неуправляемой.

Какого чёрта?! Я не давала согласия! Я не подписывалась на это! Кто это придумал? Боги? Судьба? Идиотский вселенский рандом?

Она хотела закричать, забиться в истерике, разбить эту дурацкую деревянную кружку, которая стояла на тумбочке, высказать в лицо этому мрачному типу с длинным лицом всё, что она думает о его мире, где режут головы, насилуют детей и зима длится годами.

— Санса, — повторил мальчик — Робб, узнала она, — ты нас слышишь?

Слышу! — заорала она мысленно. — Слышу, чёрт возьми! Но я не твоя сестра! Я Лина, мне двадцать восемь, у меня ипотека и проект по оптимизации налогов, а вы все — персонажи грёбаной книги!

Но из горла вырвался только слабый хрип.

И это добило её окончательно. Она не могла даже нормально злиться. Восьмилетнее тело, ослабленное болезнью, просто не имело ресурса для настоящей ярости. Она задыхалась от бессилия, сжимая кукольные пальцы в кулаки, и слёзы — чужие слёзы — текли по щекам.

— Мама, — вдруг сказала она чужим тонким голосом, глядя на заплаканную Кейтилин Талли. — Я так хочу пить.

Слова вырвались сами собой. Не потому, что она хотела пить. А потому, что внутри что-то сломалось, и тело действовало по привычке своей предыдущей хозяйки — маленькой девочки, которая звала мать, когда было страшно.

Пока Кейтилин бежала за водой, пока Нед стоял у изголовья, а Робб сжимал спинку кровати так, что белели костяшки, Лина судорожно пыталась найти выход.

Может быть, это испытание? — лихорадочно думала она. — Если я правильно себя поведу, меня вернут? Если я выживу здесь какое-то время, я проснусь в своей постели? Или... или это всё-таки кома? Мозг моделирует реальность на основе последних воспоминаний?

Она закрыла глаза и принялась повторять про себя, как мантру: Я Лина. Я в больнице. Скоро придет врач и сделает укол. Я открою глаза и увижу маму.

— Пей, милая, пей, — Кейтилин поднесла к её губам деревянную кружку.

Вода была холодной, с привкусом металла. Настоящей. Она обожгла пересохшее горло, и Лина закашлялась.

Настоящая вода. Настоящий кашель. Это не сон.

— Слава Богам, — выдохнул Нед. — Слава Старым и Новым.

Боги, подумала она с отчаянием. Если вы существуете — если кто-то меня сюда закинул, — верните меня обратно. Я обещаю, что больше никогда не буду... Она запнулась. Что она могла обещать? Не читать фанфики? Не спорить в интернете о том, кто лучше: Станнис или Ренли? Это было смешно.

Ладно. Если я проснусь дома, я сяду на диету! И буду звонить маме чаще! И буду самой добропорядочной! Только верните меня!

Ничего не произошло. Потолок оставался бревенчатым. Руки — кукольными. В кружке плескалась вода.

Кейтилин поправила одеяло, подоткнула со всех сторон, поцеловала в лоб. Нед погладил её по голове — тяжелой, тёплой ладонью, от которой пахло кожей и железом. Робб улыбнулся, и в его улыбке мелькнуло что-то от того мальчика, который в оригинальной истории погибнет на Красной свадьбе.

Красная свадьба. Робб, которого застрелят из арбалетов. Кейтилин, которой перережут горло. Нед, который лишится головы на ступенях Великой Септы.

Она отвернулась к стене, чтобы никто не увидел её лица.

Слёзы текли молча, без всхлипов. Не детские — взрослые, горькие. Потерянная квартира. Потерянная работа. Потерянная жизнь, в которой она, может быть, была не слишком счастлива, но которая была её. Подруги, с которыми она пила вино по пятницам. Кофе из любимой кофемашины. Дурацкие сериалы, которые она смотрела перед сном. Возможность просто встать утром и решить, что делать.