​«дочь спецназа»

Глава 2. «Ты — слабое звено»

В нашей профессии доверие — это не красивые слова о дружбе. Это физическая величина. Это уверенность в том, что человек, идущий за тобой в дыму, не бросит твой фланг, не задохнется от паники и не запутается в собственных ногах.
​На второй неделе обучения нас разбили на «тройки». Мне достались двое: Костя — самоуверенный качок, который считал, что спасатель — это просто гора мышц, и приземистый, вечно сомневающийся парень по прозвищу Болт.
​— Слушай, Громова, — Костя поправил шлем, глядя на меня сверху вниз. — Давай так: ты стоишь на подстраховке у входа, а мы с Болтом заходим внутрь. Там дымокамера, нулевая видимость. Не женское это дело — вслепую по лабиринтам ползать.
​Внутри меня что-то коротнуло. Это был тот самый тон — снисходительный, как будто я пришла сюда на экскурсию.
​— Мы заходим звеном, Костя, — отрезала я, затягивая подбородочный ремень так, что стало трудно дышать. — Один за всех. Или ты забыл устав?
​Дымокамера — это тренажер для тех, кто хочет познакомиться со своим внутренним зверем. Это лабиринт из стальных решеток, узких лазов и имитации завалов. Внутри — плотная завеса театрального дыма, через которую не пробивается даже мощный луч фонаря. А из динамиков бьет по ушам запись: крики, скрежет металла и плач ребенка. Для полноты картины.
​Мы вошли. Костя — ведущий, я — в центре, Болт замыкающий. Связка — тридцать сантиметров троса между нами.
​Через две минуты реальность исчезла. Остались только хрип собственного дыхания в маске и липкая тьма. Лабиринт сужался. В какой-то момент мы уперлись в «узкое горло» — вертикальный лаз, через который нужно просочиться с баллоном за спиной.
​И тут всё пошло не по сценарию.
​Болт, идущий сзади, застрял. Я почувствовала, как трос натянулся, а потом услышала в рации его прерывистый, переходящий в истерику хрип:
— Я не могу... Я зацепился... Воздух! У меня кончается воздух!
​Это была ложь — манометр показывал еще сто пятьдесят атмосфер. Это была паника. Чистая, парализующая паника. Костя, вместо того чтобы помочь, начал дергать трос:
— Давай, шевелись, тормоз! Мы время теряем! Из-за тебя нас дисквалифицируют!
​— Заткнись, Костя! — крикнула я в гарнитуру. — Он заблокирован!
​Я развернулась в тесном пространстве, чувствуя, как острый край решетки впивается в бедро. Болт дышал так часто, что его маска запотела изнутри. Он был «слабым звеном». Но в звене нет виноватых — есть только общая неудача.
​— Болт, слушай мой голос! — я схватила его за наплечные ремни и притянула к себе, почти коснувшись шлемом его шлема. — Закрой глаза. Дыши на четыре счета. Вдох... два... три... четыре. Я здесь. Я тебя вытащу.
​Костя сверху продолжал орать, что мы проваливаем зачет. В этот момент я поняла одну вещь об отце. Он был суров не потому, что хотел меня сломать. А потому, что знал: когда твой напарник «поплывет», у тебя не будет времени на обиды. Тебе придется стать его опорой. Его зрением. Его волей.
​Я нащупала карабин, который заклинило в сетке, и одним резким движением, срывая кожу на пальцах, освободила его.
​— Выходим. Оба. Сейчас.
​Мы выбрались из камеры на три минуты позже норматива. Мокрые, грязные, пропахшие гарью. Костя сорвал маску и швырнул её на бетон:
— Из-за этой девчонки и психа мы в хвосте рейтинга! Майор, запишите: Громова — слабое звено, она задержала группу!
​Майор Кольцов, стоявший с секундомером, посмотрел на Костю, потом на мои окровавленные пальцы, которые я пыталась спрятать за спину.
​— Громова? — Кольцов сделал шаг вперед. — Громова единственная, кто сегодня вышел из этой камеры как спасатель. А ты, Костя... Ты зашел туда один и вышел один. В спецназе таких называют «груз 200». Потому что без команды ты — просто мясо.
​Я посмотрела на свои руки. Они дрожали. Не от страха — от ярости и осознания. Быть дочерью спецназа — это не значит быть самой быстрой. Это значит не дать звену порваться там, где другие уже сдались.
​Вечером я впервые не стала заклеивать мозоли пластырем. Пусть горят. Это была моя теория боли, переходящая в практику.