​«дочь спецназа»

Глава 5. Высота и лед

Красноярск встретил нас так, будто хотел проверить на прочность ещё на перроне. Ветер с Енисея не просто дул — он срезал кожу, как наждак. На полигоне МЧС всё выглядело как декорации к фильму о постапокалипсисе: обледенелые бетонные вышки, металлические конструкции, покрытые коркой инея, и ослепительно белое поле, где нам предстояло показать, на что мы способны.
​Этап назывался «Техногенная катастрофа в зимних условиях».
​— Громова, твой выход на «вертикаль», — скомандовал тренер, пряча нос в воротник пуховика. — Костя, ты на страховке. Болт — связь и носилки.
​Я посмотрела на вышку. Четвертый этаж. Металлическая лестница была покрыта слоем льда толщиной в палец. Одно неловкое движение, и кошки на ботинках соскользнут, превращая тебя в летящий вниз мешок с костями.
​— Лед не прощает суеты, — прошептала я себе под нос слова отца. — У льда нет совести.
​Я начала подъем. Холодный металл обжигал пальцы даже через перчатки. Дыхание вырывалось из груди густыми облаками пара, оседая инеем на ресницах. На середине пути мир сузился до одного квадратного метра передо мной. Справа — бездна, слева — сталь.
​Вдруг нога сорвалась.
​Левая кошка со скрежетом прочертила по обледенелой перекладине, и я повисла на одних руках. Рывок был такой силы, что плечо пронзила острая боль.
​— Громова! — заорал снизу Костя. — Срывайся на страховку! Я держу!
​«Срывайся». Слово ударило по ушам хуже пощечины. Сорваться — значит признать поражение. Сорваться — значит подвести отца, который сейчас, возможно, лежит в засаде где-нибудь в горах и не позволяет себе даже моргнуть.
​«Встала и пошла, боец», — прозвучал в голове его голос, сухой и спокойный. — «Боль — это просто информация. Твое тело подчиняется тебе, а не наоборот».
​Я стиснула зубы так, что хрустнули челюсти. Игнорируя крик мышц в плече, я рванула корпус вверх, вбивая зубья кошек в лёд с такой яростью, будто хотела расколоть саму землю.
​— Я не падаю, — прохрипела я в рацию. — Продолжаю работу.
​Через две минуты я была наверху. Затащила носилки, закрепила блок и начала спуск «пострадавшего» (тяжелого манекена). Мои движения были механическими, выверенными, лишенными всяких эмоций. Я была машиной. Я была дочерью человека, который научил меня: победа куется в тот момент, когда тебе хочется просто закрыть глаза и отпустить веревку.
​Когда я спустилась на землю, мои ноги подкашивались. Костя подошел, молча протянул термос и впервые посмотрел на меня без тени иронии.
​— Знаешь, Громова... — он замялся. — Ты реально сумасшедшая. Другой бы уже висел на страховке и ждал, пока его снимут.
​— В моем доме «снять» — это значит «списать», — ответила я, обхватив горячий термос онемевшими пальцами. — Я не для того ехала через всю страну, чтобы болтаться на веревке.
​Я посмотрела на свои руки. Они были в крови — лед и сталь сорвали кожу через перчатки. Но внутри горело что-то такое, чего не было раньше. Это было чувство абсолютного контроля.
​Вечером, в общежитии, я получила СМС.
​«Слышал про вертикаль. Локоть держи выше при хвате. Завтра будь злее».

​Он знал всё. У него были свои каналы связи, свои «глаза». И эта короткая фраза «Будь злее» была для меня ценнее любого золотого кубка.