Дочь восходящего солнца

1. Мицуки

Спустя полчаса все наконец было кончено. Вдребезги пьяный Касахиро обслюнявил мою щеку и вытащил из меня то, что он называл «мужским достоинством». Горячая белая субстанция медленно стекала мне на промежность, а затем – на грязную смятую постель. Лежа на животе, мерзкая и потная, я ощущала противный храп своего клиента, периодически наезжавшего ко мне «сбросить пар», и думала. Сколько я так еще выдержу? Сколько хватит мне сил служить шлюхой для этого изменника, прислуживавшего заокеанским оккупантам? Не проще ли плюнуть в ближайшего солдата американской армии, получить пулю в голову, чем раздвигать ноги под мерзкими ублюдками, швыряющими несколько иен за пользование моим телом?

Я вздохнула, поднялась и надела халат. Таков, наверное, мой удел. А что еще остается женщине из рода верных подданных императора Хирохито? Человеку, ставшему лишенцем из-за проигранной войны? Хотя, о чем я говорю? Женщина? Мне ведь едва сравнялось пятнадцати, а я уже чувствую себя на восемьдесят. Отец в плену, братьев убили, состояние разграбили. Я не успела окончить пансион, как попала в рабство к вчерашнему управляющему нашего замка. У таких как он теперь власть и деньги. А у меня нет ничего. Внешность и дворянское происхождение. На второе Касахиро наплевал – не те времена, а вот внешность мою он эксплуатировал практически каждую неделю.

Он ждал от меня страсти, ждал, что я буду дергаться в экстазе от его покрытых струпьями рук, неумело шаривших по моему телу, и от его члена, который едва чувствовала в себе.

- Почему же ты так холодна? – спрашивал Касахиро, дергаясь во мне, словно полудохлый кролик, и облизывая мои губы своим треклятым, провонявшим табаком, языком.

На этот вопрос я не отвечала, да он и не требовал ответа, прекрасно все понимая. Система была проста – минут двадцать-тридцать «нежности и ласки», бессвязного бормотания, - и все. Кончив, он засыпал, оставляя меня сгорать от унижения и ненависти. Как сегодня, к примеру.

Наскоро искупавшись в холодной воде, я надела брюки и рубашку, заплела волосы в хвост. В заднем кармане меня ждала двадцатидолларовая бумажка, смятая и затасканная, перекочевавшая в Японию еще во времена первой войны. А может быть, намного раньше. Наверняка, эта купюра сменила не один десяток трусов и задних карманов токийских шлюх, коими стали многие девушки моего возраста, лишившиеся всего из-за капитуляции.

«Какая щедрость, - горько усмехнулась я про себя, - не иначе, я ему сегодня понравилась. Урод»

У меня было дикое желание взять нож и перерезать ему горло. Ненависть, так сильно бушевавшая в сердце, едва не взяла верх над разумом. Я сдержалась и просто молча покинула квартиру. Меня ждали на работе.

Токио стал безрадостным и мрачным городом. Столица некогда величайшей империи превратилась в полигон для американской «демократизации и вестернизации». Именно так они красиво обозначили политику уничтожения японской национальной особенности. Искоренение культуры, традиций, уникальности – все шло к ликвидации японского народа и его поглощению.

А вот и моя чайная, одно из последних «японских» мест, которое уже начало оскверняться солдатами – янки и их местными прихвостнями. Я прошла через открытую дверь, а один из «прихвостней» плюнул мне вслед под одобрительное ржание остальных.

«Косоглазые обезьяны» - злобно подумала я, направляясь в кухню.

Рабочий день протекал спокойно. Среди клиентов было мало ее знакомых. В основном, выползшие из нор коммунисты, бывшие политические узники и их новые американские защитники. Подавив неприязнь, я методично обслуживала каждого клиента и улыбалась им как самым желанным гостям. В ответ же получала оскорбления, скабрезности и фамильярно-пошлые удары ладонью по ягодицам. Все это было веянием нового времени. Страшного времени, где безумию и хаосу не было конца, а любая девушка ее круга становилась беспомощнее младенца.

Вытерпев унижения и боль, я возвращалась домой, в свою пустую съемную квартиру, падала на кровать и долго рыдала, пока беспокойный сон не завладевал моим истерзанным и измученным телом. Во сне я видела родителей и прежнюю счастливую жизнь, до бомбардировок Нагасаки, бегства и появления в моей жизни «союзников». А потом просыпалась. В слезах.

В эту ночь я спала спокойно. Относительно, конечно, но я была одна. Как в прошлом, таком недалеком, но казалось, что давно ушедшим. Той жизни больше нет. И никогда не будет…

- Просыпайся...! Живо! Кому сказал?!

Кто-то грубо меня тормошил. Я разлепила глаза. Надо мной склонился какой-то мужик с неприятным, в шрамах, лицом.

- Кто вы? – осипшим голосом прошептала я, попытавшись подняться. В ответ я получила звонкую пощечину и вскрикнула. Из глаз брызнули слезы.

- Молчать, дрянь! – рявкнул он, - отвечать быстро, не думая! Имя, фамилия!

- М-Мицуки С-Сиамото, – заикаясь, выдавила я.

- Год рождения!

- 1931…я не понимаю…

- Заткнись! Сатуко Сиамото кем приходится тебе?!

- М-мой отец…

- Так я и знал! – торжественно ухмыльнулся мужик.

- П-прошу вас…ч-что происходит? – я попыталась справиться с волнением.

- Скоро все узнаешь, сучка!

Мощный удар кулака обрушился внезапно. Мир перевернулся с ног на голову, и я унеслась в темноту…

…Ледяная вода привела меня в чувство. Еле-еле я открыла глаза. Темная сырая комната, запах плесени и головная боль – не самое приятное сочетание. Я не могла пошевелиться. Руки оказались за спиною привязаны к железному стулу, разорванная рубашка обнажала грудь и живот. Рот был заклеен. Животный страх стремительно нарастал, сердце бешено колотилось, на лице выступили капельки пота. Господи, где же я…?

Передо мной стоял молодой мужчина европейской внешности в деловом костюме и задумчиво курил. Сигареты явно заграничные, запах был приятный.

- Кричать ты не будешь, - негромко произнес он, - а спокойно ответишь на интересующие меня вопросы…

Он говорил на чистейшем японском, практически литературном. Это меня успокоило. Значит, не бандиты. Редкий, даже местный, бандит умеет так красиво говорить. Тогда кто? Шпион? Или наоборот…? Что ему нужно от меня?