Дочь Якудзы. Наследница.

Часть 1. Холод и шёпот шёлка.

17 октября 1970 года. Токио.

За окнами престижной токийской клиники бушевала гроза. Молнии рвали небо над городом, дождь хлестал по стёклам так, будто хотел разбить их и ворваться внутрь.
В родильном зале было душно и страшно.

Ясуко, жена главы клана якудза, лежала на кровати уже восьмой час. Её лицо посерело, мокрая от пота чёлка прилипла ко лбу, губы потрескались и кровоточили. Она кусала их, пытаясь не кричать, но иногда из груди вырывался глухой стон.
Акушерки суетились вокруг, меняя окровавленные простыни. Их руки дрожали. Они боялись даже дышать лишний раз.
Врач, пожилой мужчина в очках с толстыми линзами, уже потерял счёт времени. Он слушал сердцебиение роженицы и с каждым разом качал головой всё мрачнее.

— Ещё потуга, госпожа! Ещё одна!

Кричала акушерка, сжимая руку Ясуко.
Ясуко собирала последние силы. Она зажмурилась, стиснула зубы и напряглась , вцепившись в поручни кровати. По лицу покатились слёзы пополам с потом.
Но ребёнок не шёл.

— Не выходит...

Выдохнула акушерка, отступая на шаг.
Врач вытер лоб рукавом халата. Руки ходили ходуном. Он принял решение.

- Щипцы. Давайте щипцы. Быстро!

Ему вложили в руки холодный металлический инструмент, похожий на большие ложки. Врач на мгновение замер, глядя на него. Он знал, что это опасно. Знал, что можно покалечить и мать, и ребёнка. Но выбора не оставалось.
Он ввёл щипцы и потянул.
Ясуко закричала. Кровь хлынула сильнее, заливая простыни алым.

— Господи...

Прошептала одна из акушерок и отвернулась, зажимая рот рукой.
Врач тянул снова и снова. Пот катился по его лицу градом, очки запотели, но он не останавливался. Металл скользил, ребёнок не поддавался.

— Бесполезно...

Выдохнул он наконец и отпустил щипцы. Они упали на пол с глухим звоном.
В палате повисла тишина. Только тяжёлое, прерывистое дыхание Ясуко и писк кардиомонитора, который становился всё реже.
Врач посмотрел на акушерку. Та молча покачала головой.
Ясуко теряла кровь. Быстро. Необратимо.

— Сердцебиение ребёнка?

Спросил врач тихо.
Акушерка приложила трубку к животу роженицы, замерла на секунду и вдруг широко раскрыла глаза.

— Бьётся... Ещё бьётся.

Врач закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Потом открыл их и посмотрел на дверь, за которой ждал Рю Такацуки.

— Оставайтесь с ней.

Бросил он медсёстрам.

— Я поговорю с мужем.

Врач вышел в коридор.
Там было пусто и тихо, если не считать далёких раскатов грома. Лампы под потолком мигали, старая проводка не выдерживала ударов стихии. Свет то становился ярче, то почти гас, и тогда коридор погружался в серый полумрак.
Рю Такацуки стоял у окна.

Всё так же неподвижно. Спиной к двери. Руки скрещены на груди. Дождь хлестал по стеклу, вода стекала ручьями, и в них отражался его силуэт, твёрдый, как скала.
Врач подошёл. Сердце колотилось где-то в горле. Ноги стали ватными, потом вдруг тяжёлыми, будто налились свинцом. Он не чувствовал их, когда опускался на колени.
Пол был холодным. Этот холод пробирал сквозь тонкую ткань больничных брюк, но врач не замечал. Он смотрел в пол, на свои дрожащие руки, сложенные на коленях, и не смел поднять глаз.

— Рю-сама...

Голос сорвался.

— Примите мои глубочайшие и вечные извинения. Я потерпел полное поражение.

Слова падали в тишину, как камни в глубокий колодец.

— Силы вашей супруги на исходе. Потеря крови катастрофическая. Шансы спасти госпожу... исчезают с каждой минутой.

Врач сглотнул. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу.

— Но сердце ребёнка ещё бьётся. Если вы прикажете, мы сделаем последнее отчаянное усилие, чтобы даровать жизнь наследнику. Я... я готов нести любой груз ответственности за свои неумелые действия.

Он закончил и замер.
Тишина.
Не та тишина, когда спокойно. А та, когда воздух становится густым, как вода, и дышать им невозможно. Когда каждая секунда длится вечность, и ты слышишь только стук собственного сердца.
Врач чувствовал на себе взгляд. Он не видел его, но чувствовал.
Прошло пять секунд. Десять. Двадцать.

Потом раздался голос.
Низкий. Глухой. Без единой эмоции.

— Сделайте всё, что должны.

Врач дёрнулся. Совсем чуть-чуть, плечо дрогнуло, будто от удара. Этот тон... В нём не было ни гнева, ни боли, ни сомнения. Только приказ. Холодный, как зимний ветер.

— Слушаюсь...

Выдохнул врач.Он поднялся, всё так же не поднимая головы, и быстро, почти бегом, направился обратно в операционную. Его шаги затихли за дверью.
Рю остался один.
Он не обернулся. Не двинулся с места. Стоял, смотрел на дождь, и лицо его ничего не выражало.
Но внутри...

Внутри что-то умирало.
Он чувствовал это физически, будто часть души сворачивается, чернеет и отваливается, оставляя пустоту. Там, за дверью, его жена умирала в муках. Рожала ему наследника. Кричала, теряла кровь, боролась, а он стоял здесь.
Со всей своей властью. Со всеми деньгами клана. Со связями. И был бессилен.
Руки сжались в кулаки сами собой. Ногти впились в ладони, он не почувствовал боли.

Смотрел на дождь и ждал.
Целый час, который тянулся бесконечно. Гроза за окном то усиливалась, то затихала. Где-то вдалеке выла сирена, то ли скорая, то ли полиция. Рю не шевелился. Стоял, как статуя.
Наконец дверь операционной открылась.
Врач вышел. Его халат был в крови, на рукавах, на груди, даже на щеке остался алый развод. Он шёл, шатаясь, будто выпил лишнего. Подойдя к Рю, он снова рухнул на колени.
На этот раз, у самых его ног.

— Рю-сама...

Голос врача звучал глухо, обречённо.

— Примите мои вечные и нижайшие извинения.