Доэ-Бацу. Книга 1. Удар палкой

1

Палка надо мной —

Рис не снится, когда страшно.

Лучше б я не встал.

Солнце стояло уже неприлично высоко. Глаза его были плотно зажмурены, а веки склеены утренней дремотой. Но он знал это потому, что муха, которая последние полчаса безнаказанно гуляла по его лицу, сменила тень на носу на яркий свет, а значит, светило поднялось достаточно, чтобы заглянуть под навес бамбуковых ветвей.

Бацу не шевелился. Он лежал на старой циновке, которую когда-то давно сплёл его дед, а может, и не дед — Бацу забыл, кто вообще сплёл эту циновку, потому что она всегда была здесь, как трава или камни. Циновка давно потеряла цвет, местами протерлась до дыр, и сквозь одну из таких дыр его левый локоть касался влажной земли. Это было неудобно, но недостаточно неудобно, чтобы вставать.

Кимоно, которое служило ему и одеждой, и одеялом, и иногда подушкой, было измято так, словно его месяц таскали в мешке с камнями. Пояс развязался, ворот съехал набок, обнажая ключицу, покрытую ссадинами от вчерашних кувырков. Волосы торчали в разные стороны — один особенно нахальный завиток выбился на лоб и стоял вертикально, словно приветствуя рассвет. Изо рта Бацу свешивалась травинка, которую он, видимо, жевал во сне. Он не помнил, зачем жевал, но, судя по вкусу, травинка была горькой и уже пережёванной до состояния мокрой ваты.

Вокруг летали мухи. Это был целый мушиный патруль, который, казалось, взял его нос за главную базу. Одна особо наглая муха приземлилась прямо на кончик носа и принялась вылизывать лапки, уверенная в своей безнаказанности. Бацу лениво отмахнулся — движением настолько вялым, что муха даже не взлетела, а просто переступила с места на место.

Где-то вдалеке, за рисовыми полями, заорал петух. Потом второй, третий — целый хор деревенских дилетантов, которые считали своим долгом оповестить мир о том, что солнце в очередной раз поднялось. Бацу перевернулся на другой бок, спиной к солнцу, и натянул на голову край кимоно.

— М-м-м... — произнёс он, выражая этим звуком весь спектр эмоций от глубокого удовлетворения до лёгкого раздражения.

В его голове, медленно, как капли мёда зимой, начали собираться слова. Он пытался поймать рифму, три строчки, которые стали бы гениальным хайку. Внутренний голос бормотал:

Утро такое...

лежу, а рис мне снится —

вставать охота?

Нет. Не то. Слишком банально. Он попробовал другой вариант:

Муха на носу —

хорошо, что не оса.

Дальше можно спать.

Тоже не фонтан. Но Бацу был слишком сонным, чтобы страдать от творческих мук. Он решил досмотреть сон, который прервался на самом интересном месте. Там, во сне, ему подавали огромную чашку тёплого риса с маринованной редькой. Не просто рядовой рис, а рис, сваренный на дровяной печи, с хрустящей корочкой снизу, с добавлением сладкого соевого соуса и крошечных кусочков лосося. Рис был таким аппетитным, что даже во сне у Бацу текли слюни.

Он уже протянул руку к чашке, уже ощутил пар, ударивший в лицо, как вдруг… Тень.

Тень, которая закрыла солнце полностью, резко, будто кто-то щёлкнул выключателем. Стало темно и прохладно. Муха, сидевшая на носу, наконец испугалась и улетела.

Бацу, не открывая глаз, нахмурился. Он почувствовал, что над ним кто-то стоит. Кто-то большой. Кто-то, от кого пахнет старой бумагой, бамбуком и ещё ладаном или просто старостью. Бацу надеялся, что это продолжение сна. Может, ему снится, что пришёл великан и хочет украсть его чашку с рисом. Это было бы логично — великаны, как известно, питаются рисом бедных ронинов.

Он лениво приоткрыл один глаз. Левый. Второй остался закрытым, на всякий случай. Увиденное заставило его открыть и правый глаз, и рот, и даже сесть, хотя сесть он не успел, потому что палка уже свистела в воздухе.

Бацу моргнул.

— Доброе утро, сэнсэй, — просипел он, травинка всё ещё торчала из уголка рта, придавая ему вид особенно тупого сверчка.

Кагэро не ответил. Он продолжал стоять, занеся палку, и дал ученику ровно три секунды на то, чтобы понять всю глубину своего падения.

Бацу понял. Он понял, что солнце уже не просто высоко — оно перевалило за полдень, что он проспал утреннюю тренировку, что завтрак давно остыл (если он вообще был), и что палка сейчас опустится ему на макушку.

---

Палка со свистом рассекла воздух. Бацу успел заметить только тень — стремительную, как падающая звезда, и примерно такую же безжалостную. Он попытался дёрнуться, но тело, расслабленное долгим сном и ленивыми грезами о рисе, отказалось подчиняться. Мышцы затекли, суставы одеревенели, а мозг, который ещё не проснулся до конца, выдал только одну мысль: «Эх, а рис был такой вкусный...»

Бам!

Удар пришёлся точно в макушку — туда, где, по уверению Кагэро, хранится девяносто процентов глупости и лени ученика. Боль была резкой, но не оглушающей, скорее бодрящей, как глоток ледяной воды в лицо. Палка, как всегда, не повредила кожу — только заставила череп приятно (или неприятно) завибрировать.

Бацу подскочил так, будто под ним разверзлась земля.

— А-а-а-а! Больно же! — заорал он, взлетая на ноги и немедленно спотыкаясь о край циновки. — За что?!

Он схватился за макушку обеими руками, нащупал едва заметную шишку и зашипел, как рассерженный кот. Кимоно съехало набок, волосы стояли дыбом, а травинка, которую он жевал во сне, исчезла — видимо, вылетела от удара и теперь украшала грудь учителя.

Перед ним стоял Кагэро-сэнсэй. Бацу даже сквозь боль отметил, что учитель выглядит сегодня особенно сухим. Не в смысле «сухой старик» — это было понятно и так. А в смысле «сухой лист бамбука, который лежит на солнце уже сто лет и всё ещё не рассыпался». Кагэро был жилистым, поджарым, с кожей, натянутой на скулы как барабанная перепонка. Его седые волосы были собраны в идеально гладкий пучок на затылке — ни одного выбившегося волоска, ни одной неровности. Только вечно прищуренные глаза и тонкие губы, сложенные в линию, которая могла означать что угодно: от глубокого удовлетворения жизнью до скрытого желания прибить ученика.