Договор для вдовы Райнер.

Глава 1.

Глава 1.

Сознание возвращалось медленно, не рывком, а слоями, будто кто-то осторожно снимал с неё один плотный покров за другим. Сначала пришёл запах. Не боль — боль была позже, — а именно запах: тяжёлый, сырой, застоявшийся, с примесью старого дерева, холодной золы и чего-то кислого, неприятно знакомого, как испорченные продукты в давно не проветриваемом помещении.

Анна сделала попытку вдохнуть глубже — и тут же пожалела. В груди кольнуло так, словно кто-то провёл тупым ножом под рёбрами. Воздух вошёл неровно, с хрипом. Тело отозвалось слабостью, неожиданной и чужой: руки казались слишком лёгкими, почти ватными, ноги — несуществующими. Она попробовала пошевелить пальцами — получилось, но с задержкой, будто между желанием и движением лежала густая, тягучая среда.

«Спокойно», — сказала она себе мысленно. Это было привычное слово, рабочее. Так она говорила себе много лет подряд, в разных ситуациях: когда животное било копытом, когда хозяин кричал и обвинял, когда не было лекарства и приходилось выкручиваться. Спокойно — сначала понять, где ты, потом уже делать выводы.

Она открыла глаза.

Потолок оказался низким. Не белым, не ровным, не с лампой дневного света, как в клинике, а тёмным, деревянным, с перекошенными балками, между которыми затаилась тень. Где-то в углу висела паутина — не свежая, серая, словно прожившая тут не один год. Свет проникал сбоку, узкой полосой, холодный и тусклый, как зимнее утро без солнца.

Анна моргнула. Ещё раз.

Это было не похоже на больницу. Не похоже на реанимацию. И уж точно не похоже на сон.

Она попыталась повернуть голову — и тут же почувствовала, как в висках вспыхнула тупая, давящая боль. Не резкая, а именно давящая, будто череп стянули обручем. Горло пересохло, язык казался слишком большим для рта. В нос ударил ещё один запах — слабый, травяной, знакомый до боли.

Полынь.

Мысль пришла неожиданно чётко, почти отстранённо. Полынь, ромашка, что-то ещё — возможно, зверобой. Старый, проверенный сбор, которым поили ослабленных, когда не было ничего другого. Так делала бабушка.

Бабушка…

Имя, образ, голос всплыли сразу, без усилий. Не как воспоминание — как присутствие. Мария Семёновна никогда не говорила о смерти с трагизмом. Она говорила просто: «После смерти жизнь не заканчивается. Она просто начинается по-другому». И добавляла, усмехаясь: «Животные это знают лучше людей».

Анна сглотнула — и в груди вдруг стало тесно. Она вспомнила остановку, мокрый асфальт, рёв мотора, ощущение удара… и пустоту. Не страх, не панику — пустоту. И последнюю мысль: животные не предают.

Она была уверена, что умерла.

Эта мысль не вызвала ужаса. Только странное, глухое удивление — и вопрос: если это смерть, то почему так пахнет старым домом?

— Госпожа… госпожа Анна…

Голос был тихим, дрожащим, женским. Где-то рядом. Анна снова моргнула и попыталась сфокусироваться. Сбоку, на уровне кровати, склонилась женщина — пожилая, сухонькая, с седыми волосами, убранными под простой чепец. Лицо её было морщинистым, но чистым, глаза — выцветшими, светлыми, с тревогой, которая не скрывалась.

— Слава Богу… — прошептала женщина и перекрестилась неловко, будто боялась сделать лишнее движение. — Очнулись… мы уж думали…

Голос у неё был хрипловатый, уставший, но в нём сквозила забота — не показная, а настоящая, та, что рождается не из долга, а из привычки ухаживать.

Анна хотела спросить, где она, что произошло, кто эта женщина. Хотела многое. Но губы слушались плохо, а язык всё ещё был тяжёлым.

— Воды… — получилось хрипло, едва слышно.

Женщина засуетилась мгновенно. Слишком мгновенно — как человек, который давно ждёт этого знака и боится упустить момент. К горлу Анны поднесли кружку. Вода была прохладной, с лёгким привкусом металла и ещё чего-то — возможно, настоя. Она сделала несколько глотков, осторожно, прислушиваясь к телу. Боль в груди немного отступила, но слабость осталась.

— Потихоньку, госпожа, — приговаривала женщина. — Вы ж у нас слабенькая ещё… после всего…

После всего.

Это было сказано так, будто между ними уже есть общая история. Анна нахмурилась, насколько смогла, и попыталась приподняться. Её тут же аккуратно поддержали под спину.

— Не надо резко, — вмешался второй голос, помоложе, но тоже женский. — Вам ещё нельзя.

Анна повернула глаза в сторону говорившей. Эта была моложе — лет тридцати, не больше. Крепкая, широкоплечая, с красными от холода руками. Простое платье, передник, волосы убраны небрежно, но чисто. На лице — усталость и настороженность.

— Кто… вы? — спросила Анна. Голос прозвучал тоньше, чем она ожидала. Слишком тонко. Не её голос.

Женщины переглянулись. В этом взгляде мелькнуло что-то вроде испуга.

— Это я, Марта, — сказала молодая. — Горничная. А это тётка Катаржина, повариха. Вы ж нас знаете, госпожа…

Анна закрыла глаза. Ненадолго — просто чтобы не выдать растерянность. Тело было чужим. Это ощущалось слишком ясно: тонкие руки, слабые мышцы, боль внизу живота — тупая, но настойчивая, как напоминание о недавней травме. Женское тело, пережившее что-то тяжёлое.

Беременность.

Мысль всплыла сама, без слов. И за ней — пустота. Потеря. Тихая, выжженная пустота, от которой в груди снова стало тесно.

Она открыла глаза и посмотрела на Катаржину — повариху. Та была удивительно похожа на бабушку. Не лицом — осанкой, движениями, манерой держаться рядом с постелью больного. Та же сдержанная забота, то же умение быть рядом, не навязываясь.

— Я… плохо помню, — сказала Анна медленно, подбирая слова. — Расскажите мне. Всё.

Марта сглотнула. Катаржина тяжело вздохнула и опустилась на край стула, стоявшего у кровати. Стул скрипнул жалобно — старый, расшатанный.

— Вы… упали в обморок, госпожа, — начала она. — Как письмо прочли. Про господина. Про то, что… — она осеклась, перекрестилась. — Что вы вдова.

Слово ударило глухо. Не как нож, а как камень, брошенный в воду: круги пошли сразу, но глубина пока была непонятна.