Договор для вдовы Райнер.

Глава 2.

Глава 2

Анна проснулась не сразу — не резким возвращением, а медленным всплытием, будто из холодной воды, когда тело ещё помнит глубину, а разум уже тянется к воздуху. В этот раз первым пришёл не запах, а ощущение: тяжесть. Всё тело казалось налитым свинцом, особенно низ живота и поясница. Там жила глухая, тянущая боль — не острая, но настойчивая, как напоминание о том, что с этим телом случилось что-то важное и трагичное ещё до неё.

Анна лежала неподвижно, прислушиваясь. Дом дышал. Не метафорически — буквально: где-то в стенах скрипело дерево, ветер осторожно трогал ставни, вдалеке, за каменными стенами, доносился приглушённый звук — то ли ржание лошади, то ли мычание коровы. Живые звуки. Настоящие.

Она открыла глаза.

Свет был другим, чем вчера. Утренний, бледный, холодный. Он ложился на потолочные балки, подчёркивая их неровность, старость, следы времени. Анна медленно повернула голову. Комната всё ещё казалась чужой, но уже не пугающей. Скорее — требующей внимания. Как пациент, состояние которого нужно оценить без эмоций.

Запахи стали отчётливее. Сырость. Пыль. Старое бельё. И тонкая, почти исчезающая нота травяного настоя — вчерашняя забота Катаржины.

«Хорошо, — подумала Анна. — Значит, не гниль одна».

Она осторожно пошевелилась, сначала пальцами ног, потом — руками. Тело отозвалось слабостью, но уже не таким отчаянным отказом, как вчера. Это было важно. Слабость — не беспомощность.

— Марта, — позвала она негромко.

Ответ пришёл почти сразу — шаги за дверью, торопливые, но старающиеся быть тихими. Горничная вошла, неся кувшин с водой и миску.

— Вы проснулись, госпожа, — в голосе слышалось облегчение. — Я сейчас…

— Не суетись, — мягко остановила её Анна. — Сядь. Мне нужно поговорить.

Марта замялась, но послушно присела на край стула. Анна отметила это: раньше, видимо, подобное было немыслимо. Она уже чувствовала — прежняя хозяйка держала дистанцию. Стеклянную, холодную.

— Сколько дней я… лежала? — спросила Анна.

— Почти два, — ответила Марта. — Вы приходили в себя, потом снова засыпали. Катаржина говорила — так надо.

Анна кивнула. Два дня — не критично. Но и не мало, если хозяйство и так на грани.

— Мне нужно встать, — сказала она.

Марта побледнела.

— Госпожа, вам нельзя… вы же…

— Мне нужно, — повторила Анна твёрдо, но без резкости. — Не ходить долго. Просто… посмотреть. Поможешь.

Она села, медленно, с паузами, пережидая головокружение. Мир слегка поплыл, но не рухнул. Марта подставила плечо — крепкое, тёплое. Анна оперлась, удивляясь сама себе: раньше она бы отказалась, сейчас — приняла помощь как необходимый ресурс.

Когда она встала, ноги дрогнули, но удержали. Пол был холодным даже сквозь тонкую подошву домашних туфель. Камень или плохо подогнанные доски — Анна ещё не поняла, но отметила: зимой здесь будет невыносимо.

— Воздух… — сказала она. — Окно открой.

Марта поспешно распахнула створки. В комнату ворвался свежий, резкий воздух. Он пах землёй, влажной травой, навозом, дымком — и свободой. Не стерильной, не городской. Живой.

Анна вдохнула глубоко — и тут же закашлялась. Грудь отозвалась болью, но сквозь неё проступило странное чувство: облегчение.

— Как… раньше можно было жить, не открывая окон? — подумала она вслух, скорее для себя.

Марта удивлённо посмотрела, но промолчала.

— Отведи меня на кухню, — сказала Анна. — Медленно.

Кухня встретила их тяжёлым, неприятным запахом. Кислым. Затхлым. Анна остановилась на пороге, чувствуя, как внутри поднимается знакомая профессиональная злость — та самая, которая всегда появлялась, когда она видела источник болезни.

Пол был липким. В углу — мешки с мукой, отсыревшие, с тёмными пятнами. На столе — корзина с овощами, часть которых уже начала подгнивать. Возле очага — закопчённая посуда, давно не мытая.

Катаржина стояла у стола, словно виноватый ребёнок.

— Госпожа… — начала она.

Анна подняла руку, останавливая.

— Это не упрёк, — спокойно сказала она. — Это диагноз.

Она медленно прошла вдоль кухни, опираясь на столешницу. Каждый шаг давался тяжело, но она шла. Осматривала. Запоминала.

— Всё гнилое — выбросить, — сказала она. — Без сожалений. Это яд. — Она повернулась к Катаржине. — Вы знаете, что от этого можно умереть?

Повариха кивнула, опуская глаза.

— Знаю, госпожа. Но иногда… другого нет.

— Теперь будет, — ответила Анна тихо. И сама удивилась уверенности в своём голосе.

Она закрыла глаза на секунду, собираясь с силами.

— Марта, — сказала она. — Поможешь Катаржине. Я не хочу, чтобы вы надрывались. Делайте только основное: выбросить, вымыть, проветрить. Остальное — потом.

— Но как же… — начала Марта.

— Мы найдём людей, — перебила Анна. — Не сегодня. Но найдём.

Она вышла из кухни, чувствуя, как усталость накатывает волнами. Сердце билось чаще, чем должно. Пора было остановиться. Но Анна знала: если она сейчас вернётся в постель, она может больше не встать сегодня. А ей нужно было увидеть главное.

— Конюшня, — сказала она. — И скотный двор. Но мне нужен… — она запнулась, вспоминая. — Внук Йозефа. Петер, да?

Марта удивилась.

— Да, госпожа.

— Позови его. Пусть поможет мне дойти.

Через несколько минут появился мальчишка — худощавый, вихрастый, с настороженным взглядом. Он явно не знал, куда девать руки, и старательно не смотрел Анне в глаза.

— Ты поможешь мне пройтись, — сказала она просто. — Я не кусаюсь.

Петер покраснел и кивнул. Его плечо оказалось неожиданно надёжным. Анна оперлась, стараясь не давить всем весом.

Во дворе было холодно и просторно. Солнце только поднималось, подсвечивая туман над землёй. Запахи здесь были сильнее: навоз, мокрая солома, животное тепло. Анна закрыла глаза и на мгновение почувствовала себя почти дома — в той, другой деревне, где жила бабушка.

Конюшня была в плохом состоянии. Поилки — грязные, вода мутная. Сено — местами прелое. Лошади стояли тихо, слишком тихо. Анна остановилась, прислушиваясь.