Договор для вдовы Райнер.

Глава 3.

Глава 3.

Кабинет не ждал. Он звал.

Анна почувствовала это ещё в тот миг, когда, вернувшись со двора, села в гостиной на стул и попыталась перевести дыхание. Дом вокруг будто шептал ей на ухо всеми щелями и трещинами: «Ты видела грязь. Ты видела голод. Ты видела пустые поилки. Теперь посмотри в глаза цифрам. Посмотри в глаза бумаге. Там — правда. Там — петля. Или выход».

Тело, конечно, было против. Оно напоминало о себе всякий раз, когда Анна делала вдох глубже: низ живота тянуло глухо и упрямо, в пояснице стояла вата, а в висках временами вспыхивала тупая боль, словно кто-то сжимал голову железным кольцом. Она знала эту слабость — не как личный опыт, а как диагноз: истощение, кровопотеря, нервный удар, недосып. И, возможно, воспаление. Ей бы лежать, пить тёплое, есть бульон, греться у огня, слушать собственное сердце. Но она также знала другое: если сейчас, пока голова ещё держит ясность, она не разберётся, что у них с деньгами и долгами, всё остальное будет суетой. Уборка без финансов — это красивая смерть. Лечение скота без корма и без людей — самообман. Любые договоры с деревнями — пустой воздух, если у неё нет ни чем платить, ни чем обещать.

Анна медленно поднялась.

— Марта, — позвала она.

Горничная возникла почти сразу, будто стояла за дверью и караулила её дыхание.

— Госпожа?

— Кабинет господина… где? — Анна говорила спокойно, не давая голосу дрогнуть. — Мне нужно туда.

Марта замялась, взгляд у неё метнулся куда-то в сторону, будто в памяти всплыло: «раньше туда заходили иначе».

— Наверху… в восточном крыле. Там… — она запнулась. — Там пыльно. Вы туда не ходили давно.

Анна уловила в её тоне осторожность. И ещё кое-что — странное, едва заметное недоверие. Не к Анне как хозяйке. К Анне как явлению. Потому что эта новая Анна задавала вопросы, от которых у прислуги, наверное, внутри всё переворачивалось.

— Проведёшь, — сказала Анна. — И… позови Петера. Мне нужна опора. Не ты. У тебя работы по горло.

Марта удивлённо подняла глаза, словно хотела возразить, но быстро кивнула.

Петер пришёл через несколько минут — взъерошенный, с красными от холода ушами, но уже не такой зажатый, как утром. Он явно успел побывать в конюшне и пах лошадьми — тёплой шерстью, влажной соломой, потом.

— Госпожа, — произнёс он, переминаясь с ноги на ногу.

— Поможешь мне подняться в кабинет, — сказала Анна. — Медленно. И без разговоров, если не хочешь.

— Хочу, — неожиданно быстро ответил Петер и тут же смутился, будто сказал лишнее. — То есть… помогу.

Она улыбнулась едва заметно. В этом мальчишке было что-то правильное. Он не был липким, не был льстивым. Просто живой, прямой. И, возможно, именно он сейчас станет для неё первым «инструментом» в новом мире — тем, кто знает дороги, людей, слухи, хозяйство изнутри.

Лестница на второй этаж оказалась испытанием. Доски скрипели, перила были холодными и чуть липкими от времени. Анна шла, опираясь на Петера, и с каждым шагом чувствовала, как тело протестует. В груди теснило, дыхание сбивалось. Она останавливалась, делала паузу, смотрела на узор старой штукатурки, чтобы не упасть от внезапного головокружения. Марта шла позади, готовая подхватить, но Анна упрямо держалась за плечо мальчишки.

Коридор наверху тянулся длинно, словно кишка старого зверя. Воздух там был холоднее, чем внизу, и пах ещё более старым: пылью, сухой древесиной, затхлым бельём из закрытых комнат. Где-то в углу стояли сундуки, укрытые тканью. Ткань была серой, как паутина. Анна поймала себя на мысли, что этот дом годами жил не жизнью, а ожиданием. Ожиданием чего? Конца? Продажи? Чьей-то смерти?

Дверь в кабинет была массивной, с потускневшей латунной ручкой.

— Вот, — сказала Марта тихо. — Тут.

Анна положила ладонь на дерево. Пальцы ощутили шероховатость, мелкие трещинки лака. Она вдруг ясно представила себе мужчину, который когда-то каждый день входил сюда, садился за стол, открывал книги, писал красивым почерком. Муж. Господин. Человек, который, если верить письму, умер. А если верить будущей правде — ещё нет, но уже ушёл.

Анна выдохнула.

— Открой.

Марта поспешно распахнула дверь. Воздух из кабинета ударил в лицо: густой, тяжёлый, запылённый, с примесью чернил, старой кожи и чего-то металлического — вероятно, от замка или сейфа.

Анна шагнула внутрь.

Кабинет был просторный, но мёртвый. Не пустой — именно мёртвый, как комната, где давно никто не жил. Плотные шторы висели криво, пропуская полосы света. На полу лежал ковёр — когда-то дорогой, теперь с пятнами и вытертым ворсом. У стены — два шкафа: один высокий, с резьбой, другой пониже, с остеклёнными дверцами, за которыми виднелись книги и папки. Письменный стол — массивный, тёмный, с царапинами, на нём — беспорядок: разложенные листы, несколько перьев в засохших чернильницах, крошки воска, обрывки верёвочек от пакетов, сломанная печать, пыль, лежащая слоем, будто снег.

Но самое главное — бумаги.

Анна подошла к столу, опираясь на спинку кресла. Кресло было кожаное, но кожа потрескалась, а подлокотники были липкими от времени. Она провела пальцем по столешнице — на коже пыли осталась светлая полоса. И почему-то у неё внутри поднялась не жалость, а холодная злость: так не должно быть. Ни в одном времени. Ведение хозяйства — это не «мужское» и не «женское». Это жизнь. И если жизнь заброшена — она гниёт.

— Петер, — сказала она тихо. — Сядь вон там. И молчи. Мне нужно думать.

Мальчишка послушно опустился на табурет у стены, широко раскрыв глаза. Он явно впервые был в кабинете хозяина. Может, его сюда не пускали. И это тоже было показателем: прежняя госпожа жила отдельно от дел. Жила платьями, балами, капризами. А дела — оставались мужу и слугам.

Анна медленно начала разбирать бумаги.

Сначала — письмо. Она видела его вчера мельком, когда Катаржина говорила о том, как прежняя Анна упала в обморок. Но она не читала. А теперь ей нужно было прочесть. Ей нужно было услышать голос того, кто это написал. И понять: где ложь, а где правда.