Докажи, что не ведьма. Фельдшер из Xxi в

Глава 1

Сознание возвращалось толчками, когда не поймешь, жив ты вообще или уже откинулся.

Первое, что я почувствовала, — тряску. Меня подбрасывало на чем-то твердом, и каждый толчок отдавался в затылок тупой болью. Второе — запах. Пахло мукой, старой тканью, лошадиным потом и еще чем-то кислым, что я не смогла опознать.

Попыталась открыть глаза и тут же зажмурилась от неожиданности. Надо мной, в разрыве между ветками, висели звезды. Не привычные городские, редкие и бледные, а густые, яркие, словно их кто-то рассыпал пригоршней по черному бархату. Красиво, конечно. Но где я? В поход ушла? Я в походы не хожу. Я после смены падаю и не встаю.

— Но-о-о, пошла, — донеслось откуда-то спереди.

Скрип колеса, храп лошади, и снова мерзкая тряска.

Я лежала на спине и пыталась понять, что со мной. Голова чугунная, будто мешком по ней огрели. Во рту — пустыня Сахара. Тело ломило так, словно я сутки разгружала вагоны, а потом еще меня переехали. Точно. Что-то такое было.

Замерла, прислушиваясь к себе. Воспоминания вспыхнули обрывками, как кадры испорченной пленки.

Тротуар.

Вечер.

Душно.

Я иду домой после смены.

В ушах еще звучат сигналы аппаратов, крики бригады, запах жженой проводки с того пожара. Усталость. Кости ноют, веки слипаются. Домой. В душ. В постель. В кровать. В мою родную кровать с ортопедическим матрасом.

И вдруг… Визг тормозов. Рев мотора. Я оборачиваюсь и вижу только свет фар, слепящий, белый, невыносимый. Удар. Переворот. Асфальт. Пьяный мат. Темнота.

Я умерла?

Мысль пришла спокойная, почти равнодушная. Странно, но страха не было. После двенадцати лет на скорой смерть давно перестала быть чем-то пугающим. Она была просто частью работы, очередным вызовом, очередной записью в карте. Иногда мы успевали, иногда нет. Теперь, похоже, не успели. Ко мне.

Значит, умерла. И что теперь? Реинкарнация? И если да, то почему меня до сих пор тошнит от тряски? В раю такого не должно быть.

Я осторожно пошевелила пальцами. Ноги вроде слушались. Подвинула рукой. Под пальцами было что-то шершавое: ткань мешковины. Я лежала на мешках. Рядом, кажется, какие-то свертки.

И тут я почувствовала это.

Щекотку.

Что-то касалось моей шеи. И плеча. И щеки.

Я провела рукой по лицу и наткнулась на прядь.

Длинную. Густую. Спутанную. Грязную.

— Что за... — голос сорвался, из горла вылетел только хрип.

Приподнялась на локтях, пытаясь понять, что происходит. Волосы. У меня длинные волосы. Я мотала головой. Пряди лезли в лицо, липли к губам, путались в пальцах.

Я же стриглась! Чтобы не мешали! На работе вечно эти патлы лезут в глаза, когда кровь останавливаешь или трубку ставишь. Я полжизни потратила, чтобы найти мастера, который сделает нормальное каре, и еще полжизни, чтобы уговорить парикмахера сделать покороче, но не под мальчика! Господи, за что?! Я от них бегала, а тут... Это рай или ад? Ад. Точно ад.

— Очнулась?

Голос раздался прямо надо мной. Я дернулась и задрала голову.

В свете звезд я разглядела силуэт. Мужик сидел на облучке, полуобернувшись ко мне. В руке у него что-то тускло светилось: жестяной фонарь с мутными окошками. Фонарь. Настоящий фонарь. Как в музее. Сквозь них пробивался слабый, дрожащий огонек, освещая бородатое лицо, широкие плечи, закатанные рукава рубахи.

— Очнулась, — повторил он утвердительно. — Лежи уже. Довезу.

— Где... — голос не слушался, пришлось откашляться. — Где я?

— У меня в телеге, — мужик говорил странно, с каким-то певучим выговором, но слова были английские. Стоп. Английские? Я понимаю английский? Я его в школе учила, в универе тоже был, но больше латынью голову забивали... Да и не так, чтоб свободно. А тут — понимаю каждое слово. И потом, это не совсем английский, слова какие-то старые. Откуда я вообще знаю, что они старые? Я ж не филолог. — На дороге подобрал, — продолжал мужик. — Лежала, как мертвая. Я уж думал, конец тебе.

— А.. — я пыталась собрать мысли в кучу. — А вы кто?

— Томас. Мельник я. Вон там, у реки, мельница моя, — он кивнул куда-то в темноту. — Ездил в город, муку возил. На обратном пути тебя и нашел.

Томас отвернулся и снова дернул вожжи.

— Но-о, пошла.

Я опустилась обратно на мешки и уставилась в небо. Звезды плыли надо мной, ветки деревьев качались.

Снова пощупала волосы. Длинные. Густые. Мои? Тело вроде мое: руки свои, шрам на локте (в детстве с велосипеда упала) на месте. Но волосы... Господи, дайте мне ножницы. Любые. Хоть тупые.

— Томас, — позвала я. — Какой сейчас год?

Мельник обернулся, и даже в темноте было видно, как он нахмурился.

— Ты головой, видимо, сильно приложилась, — сказал он после паузы. — Год от Рождества Христова тысяча шестьсот шестьдесят пятый. Июль месяц.

Я закрыла глаза.