Доктор баронесса. Мама для дочери Графа.

Глава 1

Запах хирургического мыла и антисептика — мой вечный парфюм. Сколько бы я ни терла руки щеткой, он въелся под ногти, в поры, кажется, в саму ДНК. Сорок минут назад я вышла из операционной, где зашивала крошечное, размером с кулачок, сердце четырехлетнего мальчика. Мальчик будет жить. А я… я просто хотела доползти до кровати.

В супермаркете у дома я купила бутылку дорогого красного сухого и букет тяжелых, пахнущих весной лилий. Сама себе. Потому что знала: Игорь забыл. Десять лет со дня свадьбы для моего мужа — величина незначительная, погрешность в его плотном графике «очень занятого человека».

Ключ в замке повернулся с мягким щелчком. В прихожей было непривычно тихо, только гудел холодильник да капал кран на кухне. Я скинула туфли, чувствуя, как гудят натруженные стопы. И тут мой взгляд упал на вешалку.

Рядом с тяжелым кашемировым пальто Игоря висело ярко-красное нечто. Короткое, вызывающее, отороченное искусственным мехом. Пальто-крик. Пальто-вызов. Оно пахло приторно-сладкими духами, от которых у меня, как у врача, сразу заныли виски. У нас в отделении такие ароматы под запретом — у детей от них начинается мигрень.

Я не стала вызывать полицию или устраивать сцену с битьем посуды. Внутри меня включился «режим хирурга»: холодный расчет, анализ тканей, отсечение лишнего. Я прошла в спальню.

Дверь была приоткрыта. На нашей кровати — той самой, которую мы выбирали вместе, обсуждая жесткость матраса — Игорь спал, обняв свою ординаторшу Алину. Ту самую Алину, которая еще утром заглядывала мне в рот на обходе и записывала каждое мое слово в блокнот.

Я стояла и смотрела на них. Ни слез, ни крика. Только странное чувство брезгливости, будто я случайно наступила в гнойную рану без перчаток. Игорь открыл глаза первым. В его взгляде не было раскаяния — только животный страх пойманного за воровством мелкого воришки, а потом — глухое раздражение.

— Валя? Ты же сказала, что задержишься на дежурстве… — он сел, нелепо прикрываясь одеялом.

Алина вскочила, судорожно ища одежду, красная как ее пальто.

— Я закончила раньше, — мой голос прозвучал удивительно ровно, как метроном. — У тебя есть пять минут, чтобы она исчезла из моей квартиры и я забыла твое имя.

— Валь, не начинай, — Игорь попытался включить своего привычного «обаятельного манипулятора». — Ты вечно на работе, ты холодная, как скальпель. Женщине нужно внимание, а ты… ты только о своих пациентах и думаешь.

— Не смей, — я оборвала его коротким жестом. — Не смей оправдывать свою низость моей профессией.

Я сняла обручальное кольцо. Оно соскользнуло легко — за последние полгода я сильно похудела. Я подошла к комоду, где оставила принесенное вино, и бросила золото в бокал. Раздался тихий, окончательный «дзынь».

— Убирайся, Игорь. Ксюша спит в детской, и я не хочу, чтобы она видела этот цирк.

— Это и мой дом тоже! — огрызнулся он, но в глаза не смотрел.

Я не стала спорить. Развернулась, зашла в детскую и осторожно коснулась плеча восьмилетней дочери. Ксюша — мое маленькое отражение, с такими же непокорными русыми вихрами и серьезным взглядом.

— Мышонок, вставай. Нам нужно уехать. К бабушке.

— Прямо сейчас? — она потерла глаза кулачком, обнимая своего потертого плюшевого зайца. — Мам, а папа? Папа нас догонит?

— Нет, солнышко. Папа остался в другой жизни. Одевайся.

Через десять минут мы уже были в машине. На город опустилась метель — злая, колючая, типично питерская. Дворники с трудом справлялись с налипающим снегом. Я вела машину, вцепившись в руль так, что побелели костяшки пальцев. Внутри меня что-то умирало — медленно и мучительно, слой за слоем. Десять лет жизни. Все наши планы, поездки, общие шутки — всё это оказалось дешевой декорацией. Некрозом, который я слишком долго принимала за здоровую ткань.

— Мам, мне холодно, — прошептала Ксюша с заднего сиденья.

— Потерпи, родная. Скоро будем у бабушки, там тепло.

Дорога за городом превратилась в белое ничто. Фары выхватывали только танцующие снежинки. Я старалась дышать глубоко, успокаивая колотящееся сердце. «Вдох — на четыре счета, выдох — на восемь», — учила я своих интернов перед их первой операцией.

Внезапно из этой белой пелены прямо на нас вынырнули две ослепительные точки. Грузовик. Его занесло на обледенелой трассе, огромную фуру разворачивало поперек дороги, как неповоротливого кита.

Визг тормозов. Визг, который, казалось, расколол само небо.

Я инстинктивно, на одних рефлексах, бросила правую руку назад, пытаясь закрыть Ксюшу, прижать ее к сиденью.

— Ксюша, держись! — крикнула я, и мой собственный голос показался мне чужим, доносящимся из-под воды.

Мир взорвался. Скрежет металла, звон бьющегося стекла — оно разлеталось на тысячи бриллиантовых осколков, которые в свете фар казались нереально красивыми. Сильный удар в висок. Боль была такой яркой, что на мгновение я ослепла. А потом пришла темнота. Абсолютная, густая, пахнущая гарью, бензином и… почему-то сушеной полынью.

Я не умерла. Но очень хотела.

Потому что первое, что я почувствовала, возвращаясь в сознание — это боль. Но не ту, резкую, от удара об руль. Это была другая боль. Тягучая, выворачивающая кости, пульсирующая внизу живота. Она накатывала волнами, и каждая следующая была сильнее предыдущей.

Я попыталась открыть глаза. Веки казались свинцовыми. В лицо ударил запах — тяжелый, липкий, смесь пота, старой крови и каких-то травяных настоев. Это был не запах больницы. Где стерильность? Где запах озона и спирта?

— Тужься, миледи! Да тужься же ты, во имя всех святых, иначе оба отправитесь к праотцам! — грубый, прокуренный женский голос над самым ухом заставил меня вздрогнуть.

Я попыталась вдохнуть, но легкие словно забило ватой. Жара. Удушливая, влажная жара. Я лежала не на сиденье машины и не на каталке скорой. Под спиной было что-то жесткое и колючее. Солома?

Я заставила свои глаза открыться.

Надо мной колыхался низкий потолок с почерневшими балками. Тусклый свет свечей плясал по стенам, выхватывая тени, похожие на корчащихся монстров. Прямо перед моим лицом склонилась женщина. Старая, с лицом, похожим на печеное яблоко, в грязном чепце и сером шерстяном платье. Ее руки… боже, ее руки были в крови по локоть. И на ней не было перчаток.