Доктор. Инкубационный период чувств

Пролог

19 лет назад

Илана

— Мама, я не могу за него выйти. Я беременна.

Она только что держала меня за руки.

Мы сидели друг напротив друга в гостиной нашего дома — она в своём любимом кресле у камина, я на низком пуфике, как в детстве, когда приходила к ней за советом.

Её пальцы были унизаны кольцами, которые она так и не сняла, даже когда оценщик приходил описывать имущество.

Минуту назад мама смеялась и говорила: «Всё наладится, доченька, всё будет как прежде, даже лучше, ты только представь — его мать меня обняла. После всего, что о нас шептали, после всех этих косых взглядов — она обняла меня и сказала: "Сара, мы породнимся"».

Чашка с недопитым чаем дрожала в её руке — тонкий фарфор, золотой ободок, последний сервиз, который не продали. И вот она замерла.

— Мама...

Чашка выпала.

Грохнулась о паркет, разлетелась на осколки, чай растёкся тёмной лужицей у её ног. Она даже не посмотрела вниз.

— Что? — выдохнула она. — Что ты сейчас сказала?

— У меня будет ребёнок.

Она встала. Медленно, неестественно прямо, будто её позвоночник вдруг стал железным.

Я тоже поднялась — не могла сидеть, когда мать стоит.

Так мы и замерли: она — высокая, статная, я — напротив, на полголовы ниже, вжимающая пальцы в край собственного рукава.

Лицо её — моё лицо, только старше, тоньше, с теми же выразительными скулами и тем же разрезом глаз — застыло. Не дрогнуло. Но зрачки расширились и стали чёрными, как две капли чернил на карей радужке.

— Повтори.

— Мама...

— Повтори, я сказала!

— Я беременна.

Она ударила меня.

Наотмашь — я даже не заметила, как взлетела рука.

Голова дёрнулась в сторону, в ухе зазвенело, из глаз брызнули слёзы. Я пошатнулась, запнулась о край ковра и рухнула обратно на пуфик.

Щека горела так, будто к ней приложили раскалённый утюг.

Я прижала к ней ладонь и почувствовала, как кожа под пальцами набухает, пульсирует, наливается жаром.

— Кто? — буквально выплюнула она. Всего одно слово, но в нём была... надежда.

Мой круг общения с детства состоял из богатых и влиятельных. Если бы только... если бы это был молодой наследник из порядочной семьи... Если бы был шанс избежать позора и обернуть ситуацию в нашу пользу...

А мне нечем было оправдать её надежды.

Интрижка. Одна ночь после корпоратива, которую я даже толком не помню. С человеком, которого я никогда больше не хочу видеть.

Так я отметила день медика. На всю жизнь отметила.

— Гой? — спросила она.

Я кивнула.

Мама выдохнула:

— Дрянь.

Она не кричала. Произнесла это слово — «дрянь» — тихо, почти буднично, и от этого было ещё страшнее.

Если бы она орала, я бы знала, что делать. Я бы сжалась, заплакала, попросила прощения.

Но она не орала.

Мама стояла надо мной, сжимая и разжимая кулак, и смотрела так, будто я была не её дочерью, а врагом.

— Ты понимаешь, что ты наделала? — она схватила меня за подбородок, заставила поднять лицо. Пальцы у неё были ледяные, железные. — Ты хоть понимаешь, как сильно мне пришлось унижаться перед его матерью? Как какая-то нищенка, я, Сара Ароновна, вдова самого Иосифа Моисеевича Штерна, лебезила перед этой... этой... — она задохнулась, не находя слова. — А ты! Ты!

Она отпустила меня, резко, будто обожглась.

Отвернулась и заходила по комнате.

Я осталась сидеть, прижимая ладонь к горящей скуле. Каблуки матери стучали по паркету, шёлк платья шуршал в такт шагам, пальцы теребили край воротника.

— Боже мой... Боже мой, за что мне это? — бормотала она, раскачиваясь на ходу.

Я опустила взгляд. Стыд заливал щёки сильнее её пощёчины.

— За что? Я всё сделала. Я сохранила дом. Я накормила детей. Я нашла тебе партию — лучшую партию, какая только могла быть! А ты... ты... — Она резко остановилась, развернулась ко мне. — Срок? Какой срок, я тебя спрашиваю?

— Восемь недель.

— Восемь, — выдохнула она и закусила губу. — Восемь — это... это можно. Можно! Да. Восемь недель — это пятнадцать минут, и проблемы нет.

— Мама...

— Подожди! Не перебивай меня! — она выставила руку вперёд, и я замолчала. — Я знаю одну женщину. Частная клиника в Подмосковье, недалеко от нас. Никаких документов, никаких справок. Она принимала дочку Розалии, помнишь Розалию? У неё такая же история была с этим... из Питера. Всё сделали тихо, чисто, через неделю она уже танцевала на свадьбе. И никто, никто ничего не узнал.

Она снова заходила, теперь быстрее, лихорадочнее. Пальцы дёргали пуговицу на воротнике, выкручивали.

— Так. Значит, так. Сначала — избавимся от проблемы. Это быстро. Это один день. Неделя на восстановление — и ты как новенькая. А потом — нужно вернуть невинность. — Она остановилась, повернулась ко мне. — Есть такие капсулы. Специальные. Внутри — жидкость с красителем, похожим на кровь. Твой муж ничего не поймёт.

Я молчала. Меня мутило. Не от беременности — от её слов. От этого деловитого тона.

— Я узнаю, где их достать, — продолжала она, не замечая моего лица. — Можно заказать через знакомых, всё что угодно можно найти. Розалия говорила — её дочке ставили именно капсулу. Никто не заметил. Муж до сих пор уверен, что она была чиста. А ведь у неё за спиной было два аборта. И ничего. Вышла замуж, родила, живут душа в душу.

Она схватила меня за плечи, развернула к себе, заставила смотреть в глаза.

— Мы всё исправим. А сразу после устроим шидух. А там, даст Бог, через два месяца и свадьбу сыграем. До осени управимся. Никто не узнает. Ни одна душа. Мы сохраним своё положение. Избавимся от долгов, что оставил нам твой отец. Всё решим. Ради этого можно потерпеть. Ради этого можно всё.

Она прижала ладони к моим щекам. Её пальцы всё ещё дрожали.

— Я не буду делать аборт, мама.

Она отдёрнула руки, будто обожглась. Лицо её снова менялось — таяло, как воск, стекало вниз, обнажая что-то страшное.