Доктор-попаданка для хозяина фазенды. Невольница

17.3

- Бедная… - тянет девчонка после паузы. - Жалко ведь её.

- Жалко?!

- Я тоже, бывает, могу плохо закрыть лампу. Что, и из-за меня пожар однажды случится?! Жуть какая! Но ясно, чего Лау тогда так носилась с Бенедиктой. Знала, что виновата! А что с ней будет?

- Да откуда я знаю? Об этом пока вообще велели молчать!

Отступаю от стены. Часть меня требует ворваться на кухню, взглянуть им в глаза, расспросить. Но подкатывает тошнота, и я резко выхожу на улицу.

Обвинения в поджоге, пусть даже случайном - это уже слишком.

То есть, “я”?

Во всём случившемся окажусь виноватой я?

Часть сознания ещё отказывается верить. Я делаю круг по улице. Возвращаюсь в лазарет, ложусь на одну из коек, которую мы с Бени притащили. И, игнорируя вопросы Мануэля, отворачиваюсь к стене.

На следующий день становится очевидно, что слух ползёт по фазенде.

Домашние рабыни шепчутся, завидев меня. Отводят взгляды. Я прихожу к Афонсу с утра с отчётами по больным - и он долго, сердито перекладывает вещи на столе, не глядя на меня.

- Знаешь, я чувствую себя нищим, - взъерошивает наконец седую шевелюру. - Там, в доме, были все мои книги. Копия трактата Галена. Мой лучший атлас! А теперь я из милости живу в этой кладовой!..

Его комнаты на кладовую совсем не похожи - здесь дорогое дерево и мягкие кресла. Но ему всё равно.

- Говорят, Игнасио нашёл осколки лампы… - взгляд, сверкнув за пенсне, впивается в меня.

- Я не зажигала никакой лампы тем вечером! - дёргаюсь к столу. - Зачем? Было ещё светло. А потом пришла Бенедикта, и я занялась её сыном.

- А зачем людям придумывать про лампу? - возмущённо сжимает какие-то бумаги лекарь.

- Пожалуйста, поверьте мне!

Может, я зря сделала ставку на Игнасио? В прошлый раз, с врачеванием именно этот человек первым стал моим союзником! Но сейчас…

- Твои знания... Может, и правда с тобой что-то не то? Огонь всегда приходит за теми, кто слишком горд, - бормочет Афонсу, отворачиваясь. - Нет, не важно. Просто занимайся больными в лазарете.

Он меня сейчас ещё и в колдовстве обвинять начнёт, слово за слово?

Ёжусь.

- А вы осматривали место пожара? - пытаюсь спросить, когда пожилой доктор уже выставляет меня за дверь.

- Мельком. Нечего мне там делать!

Может, мне самой надо было осмотреть его с самого начала?

И, погоревав и поругавшись мысленно ещё немного, я прихожу туда.

Но… Конечно, там ничего нет.

Только пепелище. От дома остался ужасающий скелет. Стен больше нет, и я внезапно чувствую себя как улитка, которой раздавили панцирь. Оглядываюсь. Кажется, что меня видно со всех сторон - и всем будет интересно, зачем я “вернулась на место преступления”.

Я вымазываюсь в саже. Разгребаю мусор - каркас жаровни, скрюченные останки стола, превратившиеся в пепел книги. Петли двери, оплавленные и бесформенные, живо напоминают о том, как я не могла её открыть!

Что тут можно найти? Да ничего!

И я ухожу только с новым ворохом травмирующих кадров перед глазами.

В следующие дни становится только хуже: слухи расползаются и крепнут. Я чувствую их в воздухе и в косых взглядах вокруг.

Уговариваю себя, что это не должно так уж сильно ранить.

Но почему-то меня ранит, увы. Глубоко. Осознанием, что я чуть не погибла, что боролась, как привыкла, за себя и за других. И за всё за это на меня повесили вину?

А ещё, конечно, ранит мысль, что кто-то желает мне смерти так близко!

Я словно заболеваю, не могу собраться. Понимаю, что нельзя расклеиваться - и всё равно, мне физически плохо. С Игнасио снова почти не пересекаюсь. Не знаю, почему он ещё не вызвал меня “на ковёр”, не обвинил в преступной халатности, или как это тут зовётся! Где-то я понимаю, что сеньорство, уже зная про “лампу”, говорил со мной ещё терпеливо. Можно сказать, что пощадил чувства дуры-рабыни, которая сама случайно устроила поджог, да?

Но я не хочу больше его видеть и просить помощи.

А потом… в какой-то момент понимаю - что да, меня обвинят!

Это действует как пощёчина заистерившей девице.

Мне нельзя расклеиваться. Какого чёрта я расклеилась?!

У меня новая жизнь. Невероятно ценная. Я обещала себе, что никому не позволю её портить - и тем не менее, позволяю! Кому, кстати? Надо понять, кто против меня! И действовать - пока от меня не избавились окончательно. Пока не приговорили к плетям, не потребовали продать “для возмещения ущерба” или просто не спихнули в колодец, как опасную бунтарку.

И я снова усиленно думаю, что могу сделать. Ведь можно же как-то доказать, что поджог был! В пожарах я не смыслю. Но я видела множество ожогов. Чем отличается поверхностный, обширный ожог от огня от того, что получен при участии горючего?

И прекрасным пасмурным вечером меня вдруг… осеняет!

Хватаю сломанный старый ланцент. Снова подрываюсь на место пожара. Несмотря на то, что вокруг уже вот-вот начнёт темнеть, я опять роюсь в обломках.

Соскабливаю обугленный слой с досок веранды и опорных столбов. Кончик лезвия с хрустом вонзается в уголь. Но в большинстве мест тот счищается легко - осыпается, обнажая под собой относительно нетронутую древесину.

Падаю на колени там, где раньше была входная дверь, у порога. Если жидкость текла, она должна скопиться в углах, щелях и у преград.

Ланцет входит в половицы - но вместо привычного сопротивления светлой древесины проваливается в пустоту. Счищаю слой, там уголь. Ещё сантиметр - снова уголь. Вгрызаюсь в доски! Пять миллиметров, десять, пятнадцать... Светлое нутро не показывается. Вместо него под лезвием открывается глубокая каверна. Ковыряю глубже, пока рука не начинает ныть, но сталь лишь глубже проваливается в выжженную полость!

Подношу кончик ланцета к носу. Сквозь вездесущую гарь пробивается он - маслянистый запах!

Вот же.

Вот!

Это достаточная улика?!

Возвращаюсь в лазарет я бегом. Там меряю шагами комнату, кое-как отмываюсь от сажи и пытаюсь понять, что дальше.