Доктор -послушница или Операция без наркоза.

Глава1

Запах дешевого овечьего жира, мокрой шерсти и старой, перепревшей соломы —
первое, что вернуло меня к реальности.

Я попыталась вздохнуть, но горло тут же сдавил сухой, удушливый кашель. Каждое
движение отзывалось тупой, пульсирующей болью в затылке, а тело мелко и ритмично
подбрасывало на чем-то жестком. Под колесами глухо и монотонно грохотало железо,
скрипело несмазанное дерево, а откуда-то снизу, сквозь щели в полу, тянуло
ледяным сквозняком.

Я приоткрыла глаза. Зрение сфокусировалось не сразу. Темноту вокруг разбавлял
лишь тусклый, сероватый свет, пробивавшийся сквозь неплотно прикрытую кожаную
шторку небольшого квадратного окна.

«Где я? Какая бригада на смене? Почему меня везут на каталке с таким жутким
стуком?» — привычные мысли дежурного врача закрутились в голове, но тут же
наткнулись на глухую стену непонимания.

Каталка была слишком твердой. И на мне не было операционного костюма.

Я поднесла руки к лицу, и этот простой жест заставил мое сердце заколотиться в
бешеном, аритмичном темпе. Мой пульс в сонной артерии подскочил примерно до ста
десяти ударов в минуту. Это были не мои руки.

Я помнила свои пальцы до мельчайшего сустава. Пальцы сорокалетней женщины,
опытного хирурга-травматолога: сухая, слегка загрубевшая от постоянных спиртовых
антисептиков кожа, едва заметный шрам у основания большого пальца — след от
сорвавшегося фиксатора на операции двенадцать лет назад, легкая деформация
сустава на указательном.

Те руки, что я видела перед собой сейчас, принадлежали чужому человеку. Тонкие,
длинные, почти девические пальцы с бледными, чисто остриженными ногтями. Кожа
была непривычно гладкой, мягкой и совершенно белой, если не считать легкой
синевы от пронизывающего холода.

Я судорожно ощупала свое лицо, шею, плечи. Под пальцами оказалась грубая,
колючая ткань темно-серого платья. Воротник — жесткий, накрахмаленный до
каменного состояния полукруг из дешевого полотна — безжалостно врезался в горло,
мешая дышать.

В голове вспыхнул резкий, ослепительный спазм. Картинки прошлого завертелись
перед глазами, как кадры из испорченной кинопленки.

Вот я — Виктория Дмитриевна, сорок лет, ведущий хирург областного отделения
травматологии. За плечами — тридцать шесть часов безумного дежурства, тяжелейший
пациент с разрывом селезенки и переломом таза, которого мы буквально вытаскивали
с того света всей бригадой. Затем — серое заснеженное шоссе по дороге домой,
черная полоса льда под колесами моей старенькой машины, ослепительный свет фар
встречного грузовика и оглушительный скрежет сминаемого металла. Боль. Темнота.

И тут же, прямо поверх этих воспоминаний, ложась плотными мазками, проступили
другие. Чужие.

Тори. Двадцать восемь лет. Дочь покойного барона, чей род был лишен всех
привилегий и земель за долги перед короной. Семья разорена, имя смешано с
грязью, а саму ее, лишнюю и никому не нужную, сослали в Орден Непорочных дев —
полумонашескую общину, где из бывших аристократок ковали послушниц, безропотных
сестер милосердия. Серый цвет. Бесконечные молитвы на коленях на ледяном полу.
Запах ладана и кислой капусты.

Я закрыла глаза, медленно и глубоко вдыхая холодный воздух через нос.

«Так, Вика, стоп. Отставить панику, — приказала я самой себе. — Паника на
операции — это труп на столе. Анализируем факты. Клиническая смерть в моем мире
— очевидна. Травмы, несовместимые с жизнью. Сейчас я нахожусь в чужом теле.
Физиологический возраст реципиента — до тридцати. Черепно-мозговая травма легкой
степени — налицо ретроградная амнезия, смешанная с чужой памятью. Вестибулярный
аппарат перегружен из-за тряски. Вывод: я жива, но правила игры изменились.
Будем работать с тем, что есть».

— Очнулась все-таки? — раздался сдавленный, скрипучий голос напротив. — А я уж
думала, до самого Крога трупом везти придется. Греховное семя, никчемное
отродье...

Я повернула голову. На противоположном сиденье кареты, завернувшись в поношенный
шерстяной платок, сидела пожилая женщина. Ее лицо, похожее на печеное яблоко с
острым, крючковатым носом, выражало крайнюю степень утомления и брезгливости. На
груди у нее лежал массивный деревянный символ в виде солнца с расходящимися
лучами — знак Ордена Белого Пути. Старуха судорожно перебирала деревянные четки,
и их сухой стук странно гармонировал со скрипом колес.

Это была сестра Агнесса. Память Тори услужливо подсказала имя: старшая
надзирательница монастырского приюта, женщина с сердцем из гранита и характером
старой циркулярной пилы.

— Где мы? — спросила я. Голос прозвучал хрипло, непривычно тонко и слабо. Связки
были пересушены, в горле словно насыпали песка.

Сестра Агнесса пренебрежительно фыркнула, даже не прервав своего занятия с
четками.

— Ишь, заговорила. «Где мы». В карете мы, едем туда, куда тебя, неблагодарную,
определил наш милостивый король. Пять дней пути позади, а она только опомнилась.
Спишь да бредишь, точно блаженная. Весь монастырь вздохнул с облегчением, когда
указ пришел. С глаз долой — из сердца вон.

Я проигнорировала ее желчь. Опыт общения с главврачами-самодурами и капризными
пациентами научил меня пропускать чужие эмоции мимо ушей, выуживая только сухие
факты.

— Пять дней? — я приподнялась, опираясь руками о жесткое деревянное сиденье.
Суставы отозвались ноющей болью от долгой неподвижности. — И каков наш конечный
пункт?

Агнесса остановила пальцы на крупной бусине четок и посмотрела на меня своими
блеклыми, серыми глазами, в которых сквозило злое удовлетворение.

— Замок Крог, оскверненная ты девка. Владения герцога Эйнара. Радуйся, баронская
кровь, указ короля — закон для всех. Наш щедрый повелитель решил оказать тебе
великую честь: освободил от обетов Ордена и отдал в жены самому «Северному
Медведю».