Доктор Савицкая

Глава 1

Кира

Юля вошла без стука. Она всегда входит без стука. Я не против. Юля — единственный человек, от которого я не жду подвоха и который может войти в мой кабинет без завещания. Мы работаем вместе шесть лет. Она знает, когда можно со мной разговаривать, а когда лучше молча поставить кофе и исчезнуть.

Она невысокая, пухленькая, вечно в ярких скрабах со смешными принтами. Сегодня на ней были розовые фламинго. Я давно перестала спрашивать. Юля постоянно жуёт жвачку — даже во время обхода, хотя я делаю вид, что не замечаю. За шесть лет я выучила её манеру чуть наклонять голову, когда она собирается сказать что-то, что мне не понравится.

— Кира, у нас новый зав, — сказала она, усаживаясь на стул напротив.

Я не подняла головы. Леденец хрустнул. Я заполняла протокол. Очередной. Бесконечный.

— Как зовут? — спросила я.

— Евлампий Хрисанфович.

Ручка остановилась. Я подняла глаза. Юля смотрела на меня с лёгкой усмешкой. Она ждала реакции.

— Ты серьёзно? — спросила я.

— Абсолютно.

Я откинулась на спинку стула. Сняла очки. Потёрла переносицу.

— Предыдущего звали Доброслав Мечиславович. Я полгода училась выговаривать это без запинки. Только освоила. Теперь — Ев…лам…пий Хри…что-то там…

— Тяжело тебе, — сказала Юля без особого сочувствия. Только она хотела что-то добавить, как у меня зазвонил телефон. На экране высветилось: «Паша. Координатор». Я взяла трубку.

— Да.

— Кира Викторовна, вызов, — Паша, как всегда, говорил быстро и виновато. — Коттеджный посёлок «Сосновый бор». Мужчина, сердечный приступ. Скорая будет через полчаса, у них завал. Нужен врач на место.

— Паш, я хирург. Сердечный приступ — не мой профиль.

— Я знаю. Но больше некого. Андреева на выезде, Сергеев в пробке, Левин на сутках. Честно — все заняты. Не отмазываются, реально вызовов куча. Я бы не дёргал вас, но вы последняя.

Я помолчала. Перекатила леденец за щеку.

— Хорошо. Только…

Договорить я не успела. Дверь открылась, и в ординаторскую вошёл мужчина в костюме. Новый зав. Собственной персоной.

Вид у него был такой, будто он сошёл с портрета дореволюционного профессора, который случайно оказался в нашем бардаке. Седые виски, очки в тонкой золотой оправе, безупречный костюм-тройка. Галстук завязан узлом, который я даже не пыталась бы повторить. Держался прямо, говорил негромко, но каждое слово ставил, как печать. Я сразу поняла: этот будет требовать отчёты.

— Доктор Савицкая? — спросил он.

— Я самая, — подтвердила я.

— Я слышал ваш разговор. Поезжайте на вызов. Это приказ.

Я посмотрела на него. Он был спокоен. Не давил. Просто констатировал факт. Я такое уважаю.

— У меня смена через два часа заканчивается, — сказала я. — По протоколу вызов — минимум на час. Я останусь должна больнице лишнее время. Оно мне не надо.

— Я засчитаю часы на вызове как конец смены. Прямо оттуда поедете домой. Договорились?

Я посмотрела на него. Он не шутил.

— Договорились.

Я встала. Стянула халат, бросила на стул. Под ним — тёмно-синий хирургический костюм. Поправила манжеты. Взяла новый леденец. И вышла.

---

Машина свернула с трассы на идеально ровную дорогу. Я открыла глаза. Сосны. Высокие, ровные, как строй солдат на параде. За ними — заборы. Кирпичные, каменные, кованые. Каждый — высотой метра в три. И камеры. Много камер. Они висели на столбах, на воротах, на углах домов — маленькие чёрные глаза, которые смотрели на меня без выражения.

«Сосновый бор». Элитный посёлок. Я такие знаю. Здесь живут люди, у которых деньги есть даже на то, чтобы платить садовнику за стрижку газона, а охране — за то, чтобы они смотрели в мониторы и скучали.

Водитель притормозил у нужного дома. Я вышла. Запах хвои ударил в нос — густой, навязчивый, как освежитель воздуха в туалете пятизвёздочного отеля. Под ногами хрустнул гравий. Белый, ровный, каждый камушек как подобранный.

Я поправила сумку на плече. Чупа-чупс перекатился за щеку. И пошла к двери.

На пороге стоял мужик. Здоровый. Реально здоровый — ростом под два метра, плечи как шкаф-купе. Шея отсутствовала как биологический вид — голова крепилась сразу к туловищу. Чёрный костюм, белая рубашка, наглухо застёгнутая. Стоял, смотрел перед собой. Живая статуя. Интересно, ему платят за каждый час стояния или за выражение лица? Если за выражение — он переплачивает.

Я подошла. Он перевёл взгляд на меня. Даже не моргнул.

Я ничего не сказала. Просто остановилась и посмотрела на него. Он — на меня. Чупа-чупс перекатился.

Он посторонился и открыл дверь. Молча.

— Спасибо, — сказала я, проходя мимо. — Приятно иметь дело с разговорчивыми людьми.

Он не ответил.

Я вошла в гостиную.

Пахло дорогим парфюмом — сандал, цитрус, что-то тёплое, древесное — и кровью. Этот контраст ударил в нос резче, чем я ожидала. Запах денег и запах мяса. В этом весь богатый мир: сверху — элитный парфюм, внутри — то же самое, что у всех.

Я задержала дыхание на секунду. Сандал. Надо же. Обычно такие, как он, льют на себя что-то кричащее, чтобы за версту чувствовалось. А этот пах сдержанно, сухо, и под слоем парфюма угадывалось что-то ещё — его собственный запах. Чистая кожа. Едва заметная соль. Я поморщилась: ну вот, только этого не хватало — заметить, как вкусно пахнет пациент. Профессиональная деформация?

Первое, что бросилось в глаза, — диван. Огромный, кожаный, светлый, наверняка стоил больше, чем я зарабатываю за полгода. Второе — кровь. Она пропитала рубашку мужчины, который полулежал на этом диване, и капала на обивку. Третье — сам мужчина.

Артемий Троицкий.

Я узнала его сразу. Не потому что мы были знакомы, а потому что его лицо торчало с каждой второй обложки. «Человек года», «бизнесмен с большой буквы», «завидный холостяк». Все эти эпитеты обычно означают одно: у человека столько денег, что ему проще купить журнал, чем дать интервью.

Но сейчас он был просто раненым мужиком. Крупным, широкоплечим, с мокрой от пота прядью, упавшей на лоб. Сквозь разорванную рубашку виднелся торс — рельефный, покрытый сетью старых шрамов. Я скользнула взглядом по его лицу: волевой подбородок, сжатые челюсти, серые глаза. Сейчас они были сужены от боли, но смотрели цепко, оценивающе. И — я заметила — в глубине этих глаз пряталась какая-то усталая усмешка. Не наглая. Скорее, горькая. Словно он сам не верил, что оказался в такой ситуации.