Долг крови

ГЛАВА 1. «Тени в квартире»

АННОТАЦИЯ

Вероника Белова реставрирует чужое прошлое — старинные книги, потрёпанные переплёты, чернила столетней давности. Своё прошлое она не трогает никогда. У неё тихая жизнь, отец-бизнесмен, который вечно в разъездах, и полное отсутствие иллюзий насчёт любви.

Однажды она возвращается домой — и в кресле у окна её ждёт мужчина, которого боится весь Петербург.

Даниил Волков не представляется. Ему это не нужно. Он просто сообщает: её отец должен слишком много и слишком долго прятался. Теперь платить будет она.

Вероника не плачет. Она огрызается — и с ужасом понимает, что это забавляет его.

Но у Дэна есть причина, о которой он молчит. Причина, которая началась не с долга её отца, а с крови его матери, пролитой двадцать лет назад. И когда Вероника узнает правду, встанет вопрос: можно ли выжить рядом с человеком, чья ненависть и желание — одно и то же чувство?

18+. Дарк-роман. ХЭ.
Триггер-ворнинги: похищение, сомнительное согласие (dub-con), насилие, психологическое давление, морально серый герой, кровь, угрозы.

ГЛАВА 1. «Тени в квартире»

Дождь в Петербурге никогда не идёт вовремя. Он идёт всегда — просто иногда делает вид, что закончился.

Вероника вышла из библиотеки в половине восьмого, когда небо уже стало того неопределённого цвета между свинцом и сажей, который петербуржцы называют вечером, а туристы — плохой погодой. За спиной остался запах старой бумаги и клея, который она любила больше, чем любой парфюм; в сумке — рабочие перчатки и лупа, с которой она весь день восстанавливала форзац книги 1867 года. Хороший был день. Спокойный.

Она не знала, что он последний спокойный.

Дверь в квартиру поддалась с обычным скрипом — этот скрип она обещала себе устранить полгода назад и так и не устранила. В прихожей темно. Вероника потянулась к выключателю привычным движением, не глядя, и щёлкнула им дважды, прежде чем поняла: свет не включается.

Пробки выбило, подумала она. Или лампочка.

Потом она увидела, что в гостиной свет всё-таки есть — не электрический, тусклый, от уличного фонаря за окном, — и в этом свете, в её кресле, у её окна, сидел человек.

Вероника замерла в дверном проёме с ключами в руке. Первая мысль была нелепой, почти смешной: «Как он вошёл, у меня хороший замок». Вторая мысль пришла следом и была уже не смешной вовсе.

Он не пошевелился. Просто сидел — нога на ногу, локоть на подлокотнике, будто ждал её здесь неделями, будто это была его квартира, а она — незваная гостья. Тёмный костюм без галстука, рукав рубашки закатан до локтя — она увидела это даже в полумраке, потому что глаза уже привыкли. Лицо — тень, но она чувствовала, что он на неё смотрит. Смотрит давно.

— Свет не включай, — сказал он. Голос низкий, ровный, без интонации приказа — но и без всякого сомнения, что его послушают. — Мне так удобнее видеть тебя, а не наоборот.

Вероника не закричала. Позже она сама удивится этому — что не закричала, не бросилась к двери, не выронила ключи. В тот момент она просто подумала: если он хотел меня убить, я была бы уже мертва. Мысль была холодной и трезвой, и от этой трезвости стало ещё страшнее.

— Кто вы? — Голос вышел ровнее, чем она ожидала.

— Даниил Волков.

Он произнёс это имя так, будто оно должно было что-то ей сказать. И оно, чёрт возьми, сказало. Вероника выросла в Петербурге. Фамилию Волковых здесь не произносят громко даже в собственной кухне. Полгода назад в газетах писали про смерть старого Волкова — писали обтекаемо, «после продолжительной болезни», хотя весь город знал, что это была не болезнь. И писали, что власть перешла к сыну.

— Вы ошиблись квартирой, — сказала она, и сама услышала, как глупо это звучит.

Он усмехнулся — коротко, одним уголком рта, и в этой усмешке не было ничего доброго.

— Нет.

Он поднялся. Не резко — плавно, экономно, как человек, привыкший, что каждое его движение кто-то оценивает и запоминает. Ростом он оказался выше, чем ей показалось из проёма, и, когда он шагнул в полосу света от окна, она наконец увидела его лицо целиком: тёмные волосы, серые глаза — настолько светлые, что казались почти прозрачными, — и что-то в линии рта, что выдавало человека, давно разучившегося удивляться.

— Присядь, Вероника Игоревна.

От того, что он знал её отчество, у неё внутри что-то сжалось туже, чем от всего остального.

— Я лучше постою.

— Как хочешь.

Он не стал настаивать. Достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги — движение спокойное, будничное, будто он предъявлял справку в поликлинике, — и положил его на стол между ними, не разворачивая.

— Твой отец, — сказал он, — должен моей семье девять лет. Сначала — деньги. Потом, когда денег не хватило, — информацию. Потом он перестал платить и тем и другим и пропал.

— Мой отец — бизнесмен, — сказала Вероника, и голос впервые дрогнул — не от страха, от злости на саму себя за то, что дрогнул. — Он не имеет никаких дел с… с людьми вроде вас.

— Имеет. — Он произнёс это без нажима, почти скучающе, как человек, которому надоело повторять очевидное. — И, поскольку самого его найти пока не удалось, я заберу тебя. Как временную меру.

Вероника рассмеялась. Смех вышел коротким, нервным, совсем на неё не похожим — но она не смогла удержаться, потому что фраза была абсурдной, будто вырванной из плохого сериала.

— Заберёте меня? Я вам не собственность, я не залог, я не…

— С сегодняшнего дня — залог, — перебил он спокойно. — Пока твой отец не появится и не заплатит. Или пока я не решу, что ждать больше нет смысла.

Вот тут страх наконец добрался до неё по-настоящему — не тот театральный, киношный страх, который она ожидала почувствовать при виде оружия или крови, а тихий, ледяной, поднимающийся откуда-то из желудка, потому что она вдруг поняла: он не блефует. Люди, которые блефуют, повышают голос. Люди, которые блефуют, доказывают. Он просто констатировал факт — так же, как констатируют дату или погоду.